В конце августа наша дивизия была переброшена под Хутор Михайловский. Не знаю, почему крохотный городок и крупную при нем станцию величали хутором, но для моего взвода и нашего полка понятие «в районе Хутора Михайловского» сосредоточилось на деревне Шадрица.
На подступы к ней мы вышли перед зябким рассветом, когда ночная темь сгустилась до непроглядной черноты. Та предрассветная часть ночи после утомительного марша помнится мне запахами земли, которую мы, торопливо окапываясь и оборудуя пулеметные позиции, выворачивали саперными лопатками.
Рассвет наступил незаметно — ночную темноту сменил густой туман, который растопили веселые солнечные лучи. Утро выдалось погожим. В бинокль я разглядывал незнакомую местность, где должен был со своим взводом принять первый бой.
На поля и леса легли золотые краски осени. В низине, казалось, дремала большая деревня. Длинной улицей вытянулась она за еле приметным шрамом оврага. Добротные дома Шадрицы утопали в садах, вдоль улицы росли тополя, клены да ивы.
— Товарищ младший лейтенант, нехорошо нарушать распорядок дня…
Удивленный, я обернулся. Чуть сзади, подперев голову ладонью, лежал на боку старшина Вишня. Воинское звание Вишни было ступенькой ниже моего, поэтому он меня всего лишь уговаривал, пряча в усы лукавую усмешку:
— Дуже долго разглядываете ту деревню, товарищ младший лейтенант. Може, невесту себе высматриваете? Так она подождеть, невеста, а завтраку ждать не положено, завтрак переспеваить быстрей, чем невеста…
Вскоре после завтрака наш 892-й стрелковый полк атаковал противника в деревне Шадрица. Вслед за стрелковыми цепями двинулись и мы, пулеметчики. Занятая нами ночью высота господствовала над местностью, а деревня находилась в низине, идти к ней по гречишному полю было легко.
Противник молчал.
Мой взвод почти миновал поле скошенной гречихи. Стрелковые цепи подошли к оврагу: он оказался глубоким, с крутыми склонами.
Вот тут-то противник и открыл ружейно-пулеметный огонь. Потом ударили его орудия и минометы.
Гречишное поле густо вскипело разрывами. Наши цепи залегли.
Я приказал открыть ответный огонь. Лежа на колючей стерне, увидел, как рядом командир расчета Арефин поднял предохранитель, нажал до отказа на спусковой рычаг и плавно повел ствол «максима» влево и немного вниз.
Четкий перестук выстрелов вселил уверенность. Встречные очереди кромсали воздух. Заговорила артиллерия; огневой бой набирал силу.
Наблюдая в бинокль за деревней, я заметил, как вспыхнула подожженная снарядом хата. Над макушками яблонь, усыпанных точками спелых плодов, появились красные языки пламени.
— Где цель? Не вижу цели! — повернув ко мне лицо, прокричал сержант Арефин.
И тут я впервые увидел живых немцев. Из-за угла одного из домов они торопливо выкатывали орудие на прямую наводку. Малейшее промедление грозило бедой: фашисты могли расстрелять нас в упор. Счет времени пошел на секунды…
Указываю цели расчетам и вижу, как вспышки, растекаясь свинцовыми нитями, потянулись из пулеметных стволов к орудию. В сознании мелькнуло радостное «успели!», но тут рядом разорвался снаряд.
Резко ударило в бедро. Ранен? Откинув полу шинели, ощупал ногу — цела. Видимо, в нее угодил вывороченный разрывом камень или ком земли. Оглядываюсь налево и вижу опрокинутый пулемет с разбитым надульником. Командир расчета держится за плечо, сквозь пальцы у него сочится кровь. Взгляд направо — у Арефина пробит осколком пулеметный щит, но он продолжает стегать длинными очередями по силуэту орудия. Больше оно не стреляло.
— Товарищ комвзвода! Разрешите эвакуировать пулемет на пункт боепитания — он совсем разбитый! И сержант пораненный — его тоже.
В голосе кричавшего Зайчика — угодливые нотки. У него не выдержали нервы, хочет под любым предлогом улизнуть с поля боя. Неужели почувствовал, что жалею первого во взводе раненого?
Набрав полные легкие воздуха, крикнул в сторону угодливого голоса:
— Отставить эвакуацию! Раненого — перевязать!
Несколько раз поднимались в атаку наши стрелковые цепи, но преодолеть овраг перед Шадрицей так и не смогли. К вечеру мы вынуждены были отойти в свои окопы, оборудованные на господствующей высоте.
Так и закончился мой первый бой.
Болело ушибленное бедро, в ушах стоял рваный звон, хотелось пить. Минуты отрешенности чередовались во мне со вспышками озлобления: фашисты в исконно нашей деревне торжествовали успех, а мы понесли ощутимые потери и были вынуждены отступить.