Шакалу я тоже не доверял, в нем настораживала скользкая неопределенность. Все, что требовалось, он вроде бы выполнял. В бою, как Зайчик, от страха не шалел, хотя и выделяться не спешил. Однако была в Шакале какая-то ненадежность, и я, пускай еще своим незрелым, но уже командирским чутьем предугадывал, что в критический момент он вдруг окажется способным на что-то нехорошее, вплоть до самой последней подлости.
Что касается безотказного силача Савелия, то я был бы им доволен, если бы он не находился под постоянным влиянием Шакала. Зато Зайчика за его бесконтрольную животную трусость я терпел с превеликим трудом, в чем однажды и признался комбату Борисенко:
— Если в бою опять будет шкурничать и на других отрицательно влиять, я этого лагерного зэка…
— Воспитывать надо, товарищ взводный, — внушал Борисенко. — Какой ни есть он, а человек, и его, как хлебный ломоть от буханки, от своего боевого коллектива презрением не отрезай.
— Грех, товарищ старший лейтенант, этого Зайчика с хлебом равнять! — стоял я на своем.
— Будете воспитывать, а я проконтролирую!
— Есть воспитывать Зайчика, — подчинился я комбату.
Остальные бойцы моего взвода воевали достойно. Остальные бойцы и три бывших зэка… Воевали мы вместе, а жили как-то врозь. Лучше других, пожалуй, во взводе относились к Савелию. Садофий Арефин его убеждал:
— Кончай ты холуем быть у Шакала! Зачем сидор за лентяя носишь? Зачем пулемет его чистишь?
Савелий разводил руками:
— Чего вы все на Михаила взъелись? Для меня он добрый, а я за добро злом платить непривычен.
Страшную цену потом заплатил Савелий за «доброту» Шакала.
А еще раньше загубила Зайчика его трусость. Как-то вечером, в минуту затишья, он мне пожаловался:
— Тоска заедает, товарищ младший лейтенант. Не переживу, наверно, завтрашний день. Что делать — не знаю: дурные предчувствия замучили…
Я как мог постарался его успокоить.
О предчувствиях некоторые говорили или думали приблизительно так: «Вот, мол, такой-то человек заранее угадал свою судьбу, и предсмертная интуиция его не обманула».
Ну, у дурных — как, впрочем, и хороших — предчувствий имеются два свойства: они либо сбываются, либо не сбываются. У Зайчика они сбылись.
Что это, неумолимый рок? Нет, конечно. У всякого человека бывают периоды моральной депрессии, либо временной потери душевной устойчивости, или просто даже плохого настроения. У сильных эти периоды бывают реже и проходят быстро, у слабых — случаются чаще, затягиваются и порой приводят к печальным последствиям.
По какой-либо причине (а их всегда найдется достаточно), у человека может произойти упадок духа — временный упадок, иногда на несколько часов, а то и минут. Сильный в подобный момент борет себя и обстоятельства. Слабый становится рабом обстоятельств и зачастую оказывается жертвой нелепого случая.
А ведь смерть в боевой обстановке лишь кажется неотвратимой. Роль случая здесь вероятна, но никак не определяюща.
Да, пуля, осколок чаще всего слепы: погибнуть может сильный и слабый, умелый и неумелый, храбрый и трус. Но главная суть этого вопроса в том, что умелый и храбрый гибнет реже, значительно реже. Окопался, вовремя залег, рывком миновал зону обстрела — сохранил себе жизнь. Упредил врага метким выстрелом, ударом штыка, броском гранаты — гибнет враг, а не ты.
Что касается Зайчика, то его предчувствия действительно сбылись на следующий день: во время одной из атак он неизвестно зачем выскочил из окопа, поднялся во весь рост и получил разрывную пулю в живот…
Приходилось порой удивляться: как резко меняет людей война. У одних она открывает неведомые им самим ценнейшие человеческие качества, у других сбивает то, что сверкающим слоем лежало на поверхности, оставляя ничем не прикрытые низменные чувства и поступки.
К нашему ротному каптенармусу Григорию Васунгу мы поначалу относились хоть и снисходительно, однако с неполной, что ли, мерой уважения. Веселый и разбитной трудяга, был он излишне услужливым, почтительным к любому начальству, что, естественно, особых симпатий ни у кого не вызывало.
— Служите, Васунг, да не прислуживайте, — убеждал каптенармуса политрук роты Жилевич. Все мы помогали Жилевичу перевоспитывать Григория. Старшина Вишня делал это без излишних, по его мнению, церемоний.
— Слушаюсь, уважаемый товарищ политрук, — охотно соглашался всякий раз каптенармус, пряча лукавинки в уголках живых, выразительных глаз. Старшину Вишню он испуганно ел взглядом, отчеканивая на полукрике каждое слово: