— Так — точно — товарищ — старшина!!
Но проходило несколько минут, Григорий Васунг забывался и опять начинал прислуживать. Не характер был тому причиной, другое. Григорий до осени тридцать девятого сапожничал в капиталистической Варшаве и, смертельно боясь остаться безработным, приобрел привычку угождать «пану хозяину» и «панам клиентам». Волею судьбы оказавшись в тридцать девятом в Советской Белоруссии, менее чем за два года свободной жизни Григорий так и не смог избавиться от этой привычки.
В одну из бесед я спросил Васунга, есть ли у него семья. Он грустно улыбнулся:
— Чтобы жениться, надо было иметь средства. А разве я, бедный сапожник, мог их иметь? У меня есть родная сестра, Маня Рогенбоген. Муж ее тоже сапожник, умер от чахотки. Осталась у нас ее дочь и моя племянница, Генечка. Мы обучили девочку до среднего образования и устроили учиться дальше, на пани докторшу. Чего нам это стоило… Остался год, но тут война, мы подались на восток, к Советам. И случилось чудо: незнакомые люди в Минске приняли нас, нищих беженцев, как богатых родичей. Нам дали почти бесплатное жилье, меня и сестру Маню сразу — вы понимаете? — сразу! — взяли на работу. Без всякой протекции! С хорошим жалованьем! И еще обругали, когда я от всей души хотел поцеловать у пана директора руку…
Я не обидчивый: раз нельзя, так нельзя. Но я старался работать и каждый день мысленно целовал у пана директора руку — ведь Генечка смогла закончить Минский институт и стала образованной докторшей, и ей тоже сразу дали работу — на целых полторы должности!
Очень прискорбно, если вы никогда не увидите нашего доктора, нашу красавицу Генечку. А как она обрадуется, когда я вернусь в Минск…
Григорий Васунг ошибся: в Минск возвратиться ему не было суждено. Что касается Гени Рогенбоген, то она, совершив побег из Минского гетто, стала врачом партизанского отряда имени Кутузова, которым довелось командовать мне.
В боевой обстановке мы перестали замечать чудачества каптенармуса, тем более, что свои обязанности он выполнял добросовестно. И вдруг в одном из боев, на окраине Шадрины, Гриша Васунг предстал перед нами в совершенно ином виде.
Группа фашистских автоматчиков просочилась в стыке между батальонами и была контратакована нашими стрелками. Завязался рукопашный бой.
Рукопашная требует особого напряжения сил. Ты сходишься лицом к лицу с врагом, и для кого-то из двоих эта схватка будет последней. Последней та схватка оказалась для трех гитлеровцев, которых судьба свела с Гришей Васунгом лицом к лицу.
Никто Гришу в рукопашную не посылал, он по своей инициативе подхватил трехлинейку убитого бойца и на деле доказал, что он, рядовой Григорий Васунг, храбрый солдат.
После боя мы обступили Гришу, а он, возбужденный, с лихорадочно блестящими глазами, произнес:
— Закурить бы…
Ему протянули сразу несколько кисетов.
С того дня Григорий Васунг избавился от капиталистической привычки. Ходил он, расправив плечи, с гордо поднятой головой.
* * *Сегодня на полях и в лесах вокруг Шадрицы мирная тишина. Вряд ли молодые жители этой деревни могут представить, что в сорок первом здесь горела земля, сотрясались взрывами лесные чащи, плавился металл…
В тот сентябрь я видел из своего окопа за околицей истерзанное разрывами поле и сгоревшие на нем вражеские танки. Издалека они не казались такими грозными, как вблизи, когда в чадном грохоте шли на наши позиции. Между танками лежали трупы фашистов.
Наш полк отошел из Шадрицы ночью и снова занял позиции на господствующей высоте и ближних подступах к ней. Нет, гитлеровцы не ворвались в деревню на плечах наших бегущих воинов — мы отбили вражеские атаки все до одной и отошли по приказу: противник накануне обошел наш левый фланг, а Шадрица находилась в низине и простреливалась сверху прицельным огнем. Во избежание ненужных потерь нам приказали отойти на более выгодные позиции. Пускай всего на несколько километров, но мы отступили.
Отступление… Тяжелое это и болезненное, как рана, слово, против которого протестует сознание любого солдата. Уходя из Шадрицы, даже сквозь тьму и дождь осенней ночи мы ощущали на себе взгляды оставшихся жителей.
…Как правило, гитлеровцы придерживались своего распорядка: воевать только днем да к тому же еще в строго установленные часы, а по ночам отсыпаться в теплых хатах. Мы же ночными вылазками не только лишали неприятеля отдыха и покоя, но и наносили ему чувствительные потери.