Перечитывая эти строки, Александра Михайловна поняла, что Марсель ее любит. Через столько десятилетий — любит! Это подсказывало безошибочное женское чутье, и в ней поднималась волна тревожной радости, потому что женщине в любом возрасте радостно и тревожно почувствовать себя любимой, ощутить заботу человека, который преданно тебя любит — пускай издалека, через тысячи километров и государственные границы. Но разве любовь не сильнее расстояний? Разве могут быть для нее препятствием какие-то границы?
Летом и осенью сорок третьего, почти полгода Марсель был рядом, но она видела в нем только несчастного человека, насильно призванного служить врагам своей родины и волею трагических обстоятельств оказавшегося «без языка», в чужой, незнакомой и непонятной стране. Подпольщица Наташа сочувствовала подневольному солдату вермахта Марселю Сози и даже относилась к нему с симпатией как к благородному и несчастному человеку. Любила же она своего Петра, и хотя старший полицейский по кличке Шакал истово клялся, будто сам был свидетелем гибели капитана Борисенко, она продолжала надеяться и верно любить, потому что измены живому или мертвому Петру — своему мужу, защитнику Отечества, фронтовику — Наташа не представляла и даже малейшей возможности такого предательства допустить никак не могла.
Что касается робкой любви молодого француза, то она считала ее ненужной на войне блажью и всерьез просто не воспринимала.
Неожиданной оказалась для подпольщицы Наташи самоотреченная жертвенность Марселя после ареста, когда он, отказавшись защищать себя, не струсил, хотя жить хотел, как все хотят жить. Не убоялся Марсель и лжи во спасение, чтобы добровольно взять на себя больше вины, чем ее было на самом деле, и тем самым спасти «мадам Наташу» или хотя бы облегчить ее участь.
Тогда он был симпатичен и трогательно беспомощен. И Наташа вспоминала детство, когда на тополе у них в Жодине гнездились воробьи. Неосторожный птенец свалился наземь, и тут же появился соседский кот, а на него бесстрашно наскакивали воробьиха и воробей. Если бы не подоспел брат, глухонемой Иван, пичугам пришлось бы плохо: Иван отогнал кота, бережно положил за пазуху маленький пушистый комочек и, с кошачьей ловкостью скользнув по дереву вверх, подышал в ладони на испуганно пищавшего птенца и опустил его в гнездо.
Как показалось Наташе на допросе в контрразведке, Марсель защищал ее перед следователем с похожей «воробьиною» отвагой, хотя она, арестованная гестапо как партизанский агент, была тому следователю совсем безразлична.
Офицеру контрразведки на очной ставке надо было доказать вину солдата Сози, и Марсель ему в том активно содействовал, нимало при этом не беспокоясь о своей судьбе и не желая понимать свое бессилие помочь «мадам Наташе»: она попала в гестапо с поличным и была обречена.
Они были одногодками, однако Наташа казалась себе намного старше и сильнее — до новой очной ставки в кабинете начальника Смолевичского гестапо штурмфюрера Зальдмана.
…Когда старший полицейский Шакал привел ее на очередной допрос, Наташа увидела бледного от волнения Марселя, стоявшего на вытяжку перед штурмфюрером. Кивнув на Марселя, Зальдман терпеливо объяснил:
— Твой сообщник хочет жить и потому сказал мне правду.
— Он лжет! — обернувшись к Наташе, возмущенно крикнул Марсель. — Не верь этой гестаповской ищейке!
Не проявляя никакого раздражения, штурмфюрер так же терпеливо продолжал:
— В таком случае показания солдата Сози о невиновности кухарки Борисенко — это неправда? Говори правду, кухарка, и ты будешь жить. Зачем этот Сози давал тебе краденые патроны и кому ты их должна была передать?
— Никаких патронов мне солдат Сози не давал.
Зальдман кивнул Шакалу:
— Теперь поговори с кухаркой ты.
Шакал резко толкнул Наташу на кожаный дивам, и тут же ее обожгли удары плети: один, другой…
Удары прекратились, зато истошно завопил полицейский. Повернув голову, Наташа увидела корчившегося на полу Шакала, которого раз за разом яростно стегал плетью Марсель, вперемешку ругаясь при этом по-немецки и по-французски самыми непотребными словами.
Наташа испуганно покосилась на Зальдмана. Тот наблюдал за избиением полицая и улыбался. Потом неторопливо вытер нос платком и скомандовал:
— Штыль гештанден! Смирно!
Марсель замер, держа плеть над головой.
Она и полицейский встали одновременно. Обиженно всхлипывая, Шакал пожаловался начальнику гестапо: