Невдалеке виднелось нарядное здание. Указывая на него, Елизавета Ивановна сказала:
— Школу на этом месте фашисты сожгли, а старую учительницу зверски убили за то, что хранила учебники.
Не только у мальчишек — даже у девочек появились в руках игрушечные автоматы, винтовки, пистолеты, По склону высоты 296,3 в низину, откуда в сорок первом наступали наши войска, ветер гнал седые космы поземки.
«Так же, как в тот день», — подумала Елизавета Ивановна, и она вдруг увидела себя в том дне, когда справа пробивалась первая гвардейская танковая бригада генерала Катукова, а из этой низины, где ворочается подо льдом невеличка-речушка, грудью навстречу выстрелам пошли стрелки ее сороковой бригады. И залегли под яростным огнем в упор…
— Всем в цепь! — скомандовала пионерам Елизавета Ивановна. — Ложись!
И упала в снег сама. Переждав немного, поднялась, крикнула во всю силу легких:
— За Родину, впере-од!
По склону рвануло дружное «ура!». В едином порыве ребята устремились к вершине, а Елизавета Ивановна за ними не поспевала и, наконец, обессиленная, задыхаясь, рухнула в сугроб. Глотнула сухого колючего снега, но тут же звонкий мальчишеский голос предостерег:
— Нельзя — простудитесь! Лучше попейте крепкого чаю, а под язык — валидол. Чай теплый, я его за пазухой держал.
Над ней, протягивая знакомую солдатскую флягу, склонился рыжий Вася Ручьев.
Елизавета Ивановна кивнула на флягу:
— Чей подарок?
— Дедушки Василия, — ответил Вася. — Память от него осталась…
Чуть в стороне, по склону Лудиной Горы, порхнула стайка снегирей; на белизне снегов они смотрелись каплями живой крови.
Передохнув, Елизавета Ивановна с помощью Васи поднялась на вершину Лудиной Горы.
Ребята спросили:
— А кто в том бою знамя здесь водружал?
— Не знаю, — призналась Елизавета Ивановна. — Здесь, на вершине, я впервые.
— А в тот решающий штурм?
…Часто, взахлеб ударили тогда по нашим атакующим цепям фашистские пулеметы, сеяли гроздья разрывов шестиствольные минометы — «скрипачи», над головами рвалась шрапнель.
Поредевшие цепи залегли в черный от взрывчатки, перепаханный с землею снег. Решали секунды: мы или они?
Военфельдшер Алексеева вытащила из кобуры ТТ, заставила себя встать навстречу свинцу и крикнула во всю силу легких:
— Чего оробели, мужики? За Родину, впере-од!
По склону рвануло дружное «ура!».
— Наша Лудина Гора! — обрадовалась Алексеева, и вдруг так, что из глаз — оранжевое пламя, хлестнуло по ногам, в плечо. Успела подумать: миной. И потеряла сознание…
Хлестнули по ней, да только словами, когда после штурма Лудиной Горы вернулась со своими пионерами в школу. Как выяснилось, ребята поехали с ней тайком.
У школы собралась взволнованная толпа взрослых. Вперед выступила бабушка рыжего шустрика Васи. Она пронзительно закричала, и мясистые щеки у нее возмущенно тряслись:
— Да как ты посмела без спросу забрать чужих ребят? У тебя своих нет, и ты не знаешь, что это такое — беспокойство за внука. Бессовестная ты, нахалка!
— Замолчи, дура! — крикнул рыжий Вася, замахнулся кулачками на бабку и горько заплакал. А вслед за ним заплакали другие дети, и она с ними.
На следующий день классный руководитель дозвонилась к ней и вежливо попросила в школу больше не приходить.
Ночью Елизавете Ивановне приснилось, будто она умерла, а все лежала в постели, не как положено, в гробу, и некому было ее хоронить…
Как проснулась, долго плакала и месяц после того болела. Еле поправившись, поехала к своим таманцам, а командир дивизии ее упрекнул, что пропустила принятие присяги. Она разволновалась и поведала энергичному волевому генералу недавний сон.
— Свою судьбу не дано знать никому, — вздохнул генерал. — Когда смерть придет, неизвестно. А как хоронить будем вас, нашу Мать Солдатскую, — расскажу.
И со всеми рвущими душу подробностями, обстоятельно и детально — рассказал.
Елизавета Ивановна грустно улыбнулась, поблагодарила:
— Хорошо-то как! Спасибо. Успокоил, сынок.
— С отданием воинских почестей похоронят и меня, — предсказал генерал. — Но, думаю, нам с вами на этот ритуал не стоит спешить. Ведь дел-то сколько… Так что давайте подольше поживем!
И она заверила своего генерала:
— Я постараюсь…
А рыжий шустрик Вася в ее представлении не вырос за последние годы совсем и по ночам приходит в ее одиночество таким, как сохранился в памяти — с солдатской флягой деда и со слезами в тревожных глазах…
* * *