Заболталась я, наверное, да? Ну и ладно. Расскажу-ка я, пожалуй, еще об одной удивительной женщине. Вот ее имени, врать не буду, не знаю.
Я тогда работала на местной ГТРК. Само собой, телевышка – в самой высокой точке города, от остановки к нам надо было подниматься по улице Бабушкина, всеми статями больше похожей на горнолыжную трассу, чем на добропорядочную улицу. И, само собой, зимой улица Бабушкина превращалась в натуральную ледяную горку, передвигаться по которой надлежало исключительно на тракторе. Ну или на тракторной подошве хотя бы. Видела я там еще девочек на каблучищах-шпильках, у тех своя техника подъема. Они с размаху вонзали шпильку в лед, переносили на нее центр тяжести, вонзали вторую…
Однажды моя коллега по интернет-отделу ну и просто замечательный человек Инна влетела с утра в кабинет, переполненная эмоциями, плещущая ими вокруг и всюду, и стала рассказывать. О том, как шла она по улице Бабушкина, и как остановил ее зычный крик. И не благим, прямо скажем, матом кричала старушка посреди Бабушкина.
Старушка – маленького роста, в пальто и пуховом платке, в толстых-претолстых очках – почти не видела. И идти сама по крутому ледяному склону не могла. И оттого витиевато, сложно, длинно и зло материлась в пространство.
«А ну сюда иди! – приказала она Инне безапелляционно. – К магазину веди. Да шевелись ты, дурища! Чего вылупилась! Магазин уже? Все. Иди-иди. Че встала. Назад меня еще кто доведет», – все это перемежалось в ее речи отрывистыми короткими фразами на языке простом и народном.
Я потом видела ее не раз, бабушку на Бабушкина – всякий раз с новой жертвой на пути к магазину. Она терроризировала улицу всю зиму. Жертвы ошарашено трясли головами, некоторые пытались, кажется, запомнить особо удачные и новые для себя обороты. Бабушка производила впечатление неизгладимое.
Она материлась горько и зло, и чувствовалось, что злость ее – не на мир, не на людей и уж точно не на того, кто поможет дойти до магазина. Она злилась на себя, на невыносимое свое бессилие, на старость, одиночество, и унизительно ей было просить о помощи. И предлагать ей помощь тоже было бессмысленно – гордость, гордость в ней, в маленькой, жила огромная.
А потом наступила весна, и лед растаял, и ходить стало легко. И я однажды снова встретила ту самую бабушку, все там же – на полпути к магазину. Она шла молча, медленно-медленно семеня, мелко перебирая ногами – сама шла. И – улыбалась.
И отчего-то очень захотелось подойти и обнять ее.
Я не решилась.
Очень высокое искусство
Светлана позвонила среди недели. Ты знаешь, говорит, такое дело. Приехал вот приятель-музыкант, сто лет не виделись. А он играет теперь электронный транс, у него в «Подземке» концерт. Не пойти неудобно. И никто не хочет со мной на транс. Пойдем со мной на транс, а? Там для девушек вход бесплатный.
А я что. Я ж за любой кипеш, кроме голодовки. Не то чтоб я была поклонницей электронной музыки, но надо ж друга Светлану поддержать, ну и потом, новые впечатления же, надо как-то развиваться, в конце концов, и в клубе я сто лет не была.
(И вовсе дело не в том, что литературному негру полагалось вечером, не щадя живота своего, изучать биографию некой звезды, а вообще не хотелось).
А пошли, говорю.
Мы приехали, приятель Михаил оказался такой весь в частичном ирокезе и костюме полуощипанной канарейки. Он сказал, ну как, ну как мои дела… сейчас послушаете – как. Я в музыке все расскажу вам лучше, чем в словах.
И рассказал-таки.
В течение примерно получаса мы со Светланой искренне считали, что настраивают оборудование. Были такие звуки, как будто сотней ножей мучительно и медленно скребут по тарелкам. Потом мы догадались, что концерт уже да. Возникло подозрение, что там на входе всем что-то такое выдали особенное, и теперь здесь только мы неправильно слышим. Все было бы куда органичнее, если бы перед сценой пара зеленых слонов исполняла танго. Впрочем, спустя пару бесконечностей мы тоже начали видеть странно.
Публика, кстати, собралась занятная, там в числе прочих был, к примеру, гном. Реальный гном, такой малюсенький, с лицом ребенка и огромной рыжей бородой, при лысине и одновременно – в капюшоне.
Потом мы поняли, на что похоже все происходящее. Это у Стенли Кубрика в «Космической Одиссее» вот так – меееедленно-мееееедленно летит звездолет, вокруг все звезды, звезды, ничего не происходит, космос, бесконечность. Такая музыка.
И мы всё поняли: это космическая опера. Томительная, заунывная и полная страданий. А что делать? Искусство же!
Беда в том, что я и оперу-то не очень. И «Одиссею» Кубрика я досмотрела, конечно, потому что ну культурный багаж, мировая классика и все такое… но это было очень, очень мучительно, я же с кровавыми слезами смотрела.