— Проводи, — согласился Яр. Силуэт Силаки вспыхнул и внезапно появился чуть впереди, плывя к нише, которая оказалась ничем иным, как прямоугольным углублением в левом плече подковы.
Ее украшали барельефы Чужаков, немного похожих на призраков без тел: золотые, подвижные лоскутки с непонятным клубком органов. Там Силаки померкла и задрожала, удаленно открывая ворота в черный коридор, стены которого были изрыты серебряными бороздками, изображающими фрагменты имперских систем. Все эти элементы горели мягким, бледным светом.
— Впечатляет, — признала Пин.
— Для этого они и были созданы, — заметил Ворон, переступая через открытые врата, как и Силаки, которая уже отобразилась внутри. Вайз слегка улыбнулась.
— Один из указов гласит, что каждый из имперских астролотов, Глубинных Парусников, был создан как памятник достижениям Императора и истории Империи, — объяснила Силаки. — Подождите немного. Проходите, — она указала рукой вперед, и этот жест вызвал серию анимированных искр, — через мгновение он сформируется.
Они остановились, глядя, как коридор перед ними начинает терять форму и меняться, немного поднимаясь. С шелестом выдвинулись ступени, и видимые между бороздками рельефы Чужаков подняли металлические руки, щупальца и захваты, чтобы поддержать их. Механизм остановился, хотя все еще слышался тихий стук замирающей передачи. Силаки улыбнулась и начала подниматься, не касаясь ступеней босыми ногами.
Зал Пейзажа начинался на вершине лестницы. Он был почти пуст, если не считать тяжелого позолоченного стола, нескольких черных сидений, двух гравированных колонн и огромного окна, расположенного в центре откоса лихтуги. Силаки проплыла влево, остановилась у стола и замерла, все еще с легкой улыбкой на лице.
— Где… — начала Пин, но в этот момент из глубины комнаты отделился фрагмент тьмы, который, направляясь в их сторону, постепенно приобретал узнаваемую форму.
Глас Императора, Имперская Летописчица и Дама, Зои Марк направлялась к ним, а ее живая черная тога — умное vestimentum — подстраивалась под ее шаги, формируя парящее в воздухе одеяние из тени, пронизанное чистейшим серебром. На шее женщины висела небольшая цепочка с символом эндорфина.
— Кандидаты, — сказала Дама на праязыке, слегка кивнув головой с коротко стриженными черными волосами.
— Дама, — ответил Ворон. Пин ответила поклоном. — Это настоящая честь…
— Действительно, — согласилась Марк. — Тем не менее, Император выразил глубокий интерес к прорыву, о котором говорил Лектор. Его Императорское Величество исходит из того, что окончание Парадокса Восприятия может быть предвестником настоящих перемен. Силаки?
— Да, Госпожа?
— Вызови Опекунов. Я собираюсь достойно принять наших гостей.
***
Разговор, как и ожидал Яр, напоминал все, что он искренне ненавидел. На Вороне, родной планете его Рода, словесные игры были любимым развлечением аристократии. Тем более жонглирование надъязыком, способным ранить и обнажить лучше, чем любая другая форма общения. Тех, кто достиг высокого уровня в искусстве анализа и беседы, не зря называли фехтовальщиками слов. И Дама, как он быстро понял, достигла настоящего мастерства в надъязыке.
Части ее высказываний, смешанные с тонкими оттенками микро- и метасигналов, он не мог правильно понять и подозревал, что Глас Императора быстро составит себе мнение о его некомпетентности… а может, и об интеллекте. Поэтому он вздохнул с облегчением, когда в потоке понятий и надъязыковой семантики Зои наконец затронула вопрос ожиданий самого Лектора, что позволило, вероятно, столь же уставшей Пин, упомянуть о праязыке, используемом в Куполе.
— Самая простая форма общения, — признала Дама, мгновенно перейдя на праязык. — Пифагор утверждал, что мир — это математическая пропорция и гармония. Иногда мне кажется, что надъязык слишком запутывает нашу реальность, которая ведь может быть представлена с помощью простейших, ясных сигналов.
— Вы правы, Дама, — вежливо согласился Ворон, передавая одному из Машинных Опекунов Летописчицы чашу с вином, приправленным щепоткой императорской амброзии, которая, вероятно, возвращала их возраст на несколько драгоценных недель назад. — Хотя надъязык, основанный на первоначальных семантических структурах, в конце концов, является лишь высшей формой простоты.
— Верно сказано, — заметила Дама. Ее решительный взгляд на мгновение остановился на Яре. Тонкие пальцы коснулись ожерелья с символом эндорфина. — Итак: можете ли вы сказать мне, насколько большой простоты мы ожидаем в общении с Чужаками?