Я уже ранее говорил об этом с Анри де Латуром, но бургомистр Гондервиля убедил меня, что его власть в городе крепка, как никогда, и что горожане полностью на стороне новой власти. А старые элиты дискредитировали себя бегством, и народ им не верит.
Внимательно прочитав письмо Анри де Латура, я положил его на стол. Бургомистр снова, как и раньше, уверял меня в том, что не о чем беспокоиться. Оппозицию он называл в письме «бестолковой» и «беззубой».
Я задумчиво посмотрел в окно. Побарабанил пальцами по столешнице. Ганс терпеливо ждал моей реакции.
— Что сам думаешь? — спросил, наконец, я.
Письма были вскрыты, так что Ганс был знаком с содержимым.
— При всем уважении к шевалье де Латуру он явно недооценивает угрозу.
— Согласен, — кивнул я и произнес:
— Рано или поздно чего-то такого следовало ожидать. Новые оппозиционеры явно хотят мира с аталийцами. С Карлом им не по пути — это они уже давно поняли. А в пользу примирения с Аталией у них есть весомые аргументы: там, где города сдались, домов не жгли, не насиловали женщин и не убивали мирное население. После смены власти жизнь, по сути, там не изменилась. Людям нравится мысль, что можно обойтись без кровопролития.
— Как по мне, такой мир попахивает гнилью, — скептически хмыкнул Ганс.
— Всякое бывает, — произнес я. — Но в данном конкретном случае Золотой лев — не добрый волшебник, который несет счастье и благоденствие. Насколько я успел изучить этого человека, там попахивает имперскими амбициями. Бергонией он, конечно же, ограничиваться не собирается. Его главная цель — Эрувиль. И чтобы там все прошло удачно, Золотой лев начнет формировать легионы из бергонцев. По сути, он уже это делает. Так что избежать войны и отсидеться у гондервильцев не выйдет в любом случае. Они послужат топливом в горниле, где будет коваться императорская корона Рикардо ди Лоренцо.
Пока я говорил, Ганс кивал в такт каждому моему слову. И это не было похоже на подхалимаж. Мой сенешаль действительно искренне разделял со мной мою точку зрения.
На мгновение я замолчал. Снова побарабанил пальцами по столу, а затем сказал:
— Ладно… Эту проблему я уже буду решать на месте. Но прямо сейчас обратись к первородным, пусть наблюдают за этими оппозиционерами. И распорядись удвоить охрану Анри де Латура и членов городского совета. Ещё есть что-то срочное?
— Есть по мелочам, но это пока терпит…
— Тогда, — сказал я. — Как прибудут Урсула и Лафор, собирай совет, там и обсудим все остальное.
Ганс тут же выпрямился.
— Будет сделано, ваше сиятельство.
А потом, ухмыльнувшись, добавил:
— Чует мое сердце, совет затянется не на один день.
Он встал, поклонился и направился к двери.
Дверь за ним закрылась, и кабинет на секунду погрузился в тишину.
Я посмотрел на стол, на карты, на письма. Потом на темноту за окном.
Спустя несколько минут, вынырнув из своих размышлений, я позвонил в колокольчик.
Дверь почти сразу приоткрылась, и в проёме появился Бертран.
— Вы звали, ваше сиятельство?
— Да, — сказал я. — Закрой дверь. И… останься.
Он сделал шаг внутрь, аккуратно прикрыл дверь и замер, как положено камердинеру.
Я посмотрел на него и задумчиво произнес:
— У меня есть к тебе важный разговор по поводу моего происхождения, старина.
Глава 2
Дверь за Бертраном тихо закрылась.
Он приблизился к столу: спина ровная, смотрит с готовностью сделать все, что я ему прикажу.
— Присаживайся, — указал я на стул.
И, заметив неодобрительный взгляд этого поборника высокого этикета, добавил уже мягче:
— Сделай мне одолжение. Давай просто побеседуем, как старые друзья, которые долго друг друга не видели. Уверен, непоправимого урона моей чести не будет от беседы со старым другом, который при этом всего лишь присел на стул. Верно?
Бертран замялся. Вот ведь упрямец. Но все-таки послушался и опустился на краешек стула. При этом его взгляд на миг потеплел.
Я смотрел на него пару мгновений, подбирая правильные слова. Разговор назревал давно. Просто все время находились причины отложить эту беседу: война, Тень, столица, походы, дворцовые интриги. Сегодня как раз удобный момент.
— Мой дед умер, — произнес я негромко. — Уверен, ты уже давно об этом знаешь. Но… пусть и с опозданием, прими мои соболезнования, друг мой.
На лицо Бертрана наползла тень. Он тяжело вздохнул. Пальцы на колене слегка сжались.
— Благодарю, ваше сиятельство, — тихо ответил он. И после паузы добавил: — Как вы помните, ваш дед был мне другом детства.
Я молча кивнул в ответ. Хотя, как по мне, отношения этих двоих вряд ли можно было назвать дружбой. Бертран, несомненно, считал себя другом Паскаля и был готов ради него на все, а вот насчет дедули Макса я очень сильно сомневаюсь.