Мы не увидели никакой белой каиарары, но зато встретили стаю обыкновенного светло-бурого, родственного вида (Cebusalbifrons?), и убили одну обезьяну в качестве образца. Один житель с этого берега реки рассказал нам, что белый вид водится дальше на юг, за Санта-Крусом. Светло-коричневая каиарара довольно широко распространена в лесах равнинной области. Я очень часто встречал ее на берегах Верхней Амазонки, где получал неизменное удовольствие,, наблюдая, как стая обезьян прыгает на деревьях; к этому виду относятся самые искусные прыгуны изо всей группы. Стая состоит из 30 или более особей, которые путешествуют гуськом. Когда вожак стаи добирается до самой крайней ветви высокого дерева, он ни мгновения не колеблясь прыгает в воздух и опускается на купол податливой листвы соседнего дерева, быть может на 50 футов ниже; все остальные следуют его примеру. Падая, они хватаются за ветви руками и хвостом, мгновенно восстанавливают равновесие и пускаются дальше по ветвям и сучьям к следующему дереву. Каиарара обязана этим своим названием на языке тупи, означающим «большеголовый ара» (акаин — голова, а арара — ара) непропорционально большим размерам головы по сравнению с туловищем. Туземцы часто держат ее в своих домах как ручное животное.
Я держал одну каиарару у себя около года: она сопровождала меня в путешествиях и стала весьма бесцеремонной, неизменно забираясь ко мне под одеяло в сырые ночи. Это самое беспокойное создание, но она не игрива, подобно большинству американских обезьян; неугомонность ее нрава проистекает, по-видимому, от сильной раздражительности и недовольства. Об этом свидетельствуют озабоченное, страдальческое и изменчивое выражение ее лица и отсутствие цели в движениях. Поведением своим каиарара напоминает капризного ребенка: она не кажется счастливой даже тогда, когда у нее вдоволь бананов — любимой ее пищи; она готова бросить собственную еду, для того чтобы выхватить кусок из рук своих подруг. Этими психическими особенностями она отличается от своих ближайших сородичей; другой распространенный капуцин, прего (Cebuscirrhifer), встречающийся в том же лесу, — животное, гораздо более спокойное и добродушное; он тоже склонен ко всяким шалостям, но последние обычно носят игривый характер.
Каиарара держит весь дом в состоянии вечной суматохи; если обезьяна встревожена, голодна или ее снедает зависть, она жалобно вопит; впрочем, она всегда производит тот или иной шум, часто морща рот и испуская ряд громких звуков, похожих на свист. Моя ручная обезьянка, когда я ее выпускал, обыкновенно бежала за мной, опираясь некоторе время на задние ноги, хотя ее этому и не учили. Однажды она нанесла мне смертельную обиду, убив в один из своих припадков ревности другую мою любимицу — ночную обезьянку с совиным лицом (Nycttpithecustrivirgatus). Кто-то дал одной обезьянке плод, которого домогалась другая, и между ними вспыхнула ссора. Ночная обезьянка сражалась только лапами, царапаясь и шипя, точно кошка; каиарара вскоре одержала верх и, прежде чем мне удалось вмешаться, прикончила свою соперницу, раскусив ей зубами череп. После этого я от нее избавился.
Когда вечером мы переправлялись через реку обратно в Авейрус, около лодки с огромной вышины упал вниз головой хорошенький попугай, — по-видимому, из стаи, которая сражалась в воздухе. Один из индейцев достал его для меня из воды, и я с изумлением обнаружил, что птица не повреждена. Ссора произошла, вероятно, из-за подруг, и нашего маленького незнакомца на время оглушил удар по голове, который нанес ему клювом какой-нибудь ревнивый товарищ. Это был вид Conurus guianensis, называемый туземцами макарана, — у него зеленое оперение с ярко-алым пятном под крыльями. Мне хотелось сохранить птицу живой и приручить, но все наши усилия примирить ее с неволей оказались тщетными: она отвергала пищу, кусала всякого, кто подходил к ней близко, и, пытаясь освободиться, испортила свое оперение. Мои друзья в Авейрусе говорили, что этот вид попугаев никогда не поддается приручению. После того как я провозился с неделю, мне посоветовали отдать упрямое создание одной старой индианке, которая, как говорили, искусно приручала птиц. Через два дня она вернула попугая, ставшего почти таким же ручным, как бесцеремонные попугайчики из наших птичников. Я держал у себя эту птицу больше двух лет; она выучилась недурно разговаривать, и на нее смотрели, как на диво, поскольку этого попугая так трудно приручить. Мне неизвестно, какого рода искусство употребила старуха; капитан Антониу утверждал, что она кормила птицу своей слюной. По-моему, почти все животные так удивительно приручаются в домах туземцев главным образом потому, что с ними там обращаются ровно и мягко и позволяют свободно бегать по комнатам. Наш макарана иногда сопровождал нас на прогулках, кто-нибудь из ребят нес его у себя на голове. Однажды во время дальней экскурсии по лесу он исчез — вероятно, уцепился за нависший сук и убежал в чащу, прежде чем мальчик что-нибудь заметил. Три часа спустя, когда мы возвращались по той же тропинке, нас как ни в чем не бывало приветствовал голос: «Макарана!». Мы некоторое время осматривались, но ничего не увидели, и только когда вновь услышали с ударением: «Макарана-а!» — разглядели маленького беглеца, наполовину скрытого в листве дерева. Он спустился к нам, явно обрадованный встречей не меньше, чем мы сами.
После того как я получил двух обещанных матросов — крепких молодых индейцев лет по 17-18 по имени Рикарду и Алберту, я вторично посетил западный берег, но на этот раз в собственном челне; я задумал раздобыть экземпляры белого капуцина. Мы переправились сначала к деревне Санта-Крус, основанной миссионерами. Она состоит из 30 или 40 прилепившихся одна к другой убогих глиняных лачуг, вытянувшихся тремя прямыми безобразными улицами на высоком галечном берегу. В селении мы нашли только двух-трех стариков и старух да нескольких детей. Позади деревни протянулась узкая полоска леса, за которым лежат возвышенные обнаженные кампу с глинистой и галечной почвой. К югу местность по берегу носит такой же характер: цепь скудно поросших лесом холмов, открытые травянистые пространства и лесистые лощины. За три дня мы пересекли лес и кампу из конца в конец, но не встретили ни обезьян, ни чего-нибудь другого, что вознаградило бы нас за потраченное время и труды. Почва в округе была, по-видимому, слишком сухой: в это время года, как я заметил в других местах страны, млекопитающие и птицы устремляются к более влажным областям леса; поэтому мы приступили к тщательному обследованию низменной и отчасти болотистой полосы по берегу к северу от Санта-Круса. Мы провели там два дня, высаживаясь во многих местах и проникая на порядочное расстояние в глубь местности. Несмотря на безуспешность поисков белого капуцина, время не было потеряно зря, потому что я добавил к своей коллекции несколько мелких птиц новых видов. На второй вечер мы неожиданно встретились со стаей своеобразных орлов с очень длинным и тонким крючковидным клювом — Rostrhamus hamatus; стая состояла из полусотни птиц. Они сидели на кустах, которые окружали мелководную лагуну, отделенную от реки поясом плавучей травы; мои матросы сказали, что орлы питаются жабами и ящерицами, встречающимися по берегам прудов. Птицы являли прекрасное зрелище, когда взлетали и кружились в воздухе на огромной высоте. Нам удалось добыть только один экземпляр.
Прежде чем вернуться в Авейрус, мы еще раз посетили проток Жакаре, ведущий к скотоводческой ферме капитана Антониу, чтобы пополнить коллекцию редкими и красивыми насекомыми, встречающимися здесь в большом количестве; мы высадились в гавани около дома одного из поселенцев. Хозяина не было дома, и жена его, миловидная молодая женщина, — темнокожая мамелука со свежим, смуглым цветом лица и нежно-розовыми щеками, готовила вместе с другой крепкого сложения амазонкой удочки, чтобы отправиться ловить рыбу на обед. Теперь был сезон тукунаре, и сеньора Жуакина показала нам мух, которые служат приманкой для этих рыб и которых она собственноручно насаживала на перья попугаев. Удочки делаются из гибких бамбуковых прутьев, а лесы — из волокон ананасовых листьев. Среди индианок и метисок не часто встречаются женщины, которые добывали бы себе пищу так же, как эти отважные дамы, хотя все они опытные гребцы и нередко переправляются через широкие реки в своих утлых лодчонках без помощи мужчин. Возможно, что подобные группы индианок и дали повод для басни о народе амазонок, сочиненной первыми испанскими исследователями страны. Сеньора Жуакина пригласила нас с Жозе на обед после полудня, чтобы угостить тукунаре, затем обе смуглые рыбачки, положив гребки на плечи и подвернув сорочки, пошли к своим челнам. Послав двух индейцев в лес нарезать пальмовых листьев для починки крыши на нашей куберте, мы с Жозе бродили тем временем по лесам, опоясывавшим кампу. Вернувшись, мы застали в доме у нашей хозяйки самое щедрое угощение. На циновке была разложена белоснежная скатерть, для каждого гостя стоял прибор, а рядом с ним — кучка свежеприготовленной ароматной фариньи. Вскоре вареные тукунаре были извлечены из котелков и поставлены перед нами. Я подумал, как счастливы должны быть мужья подобных женщин. Несомненно, индианки и мамелуку — превосходные хозяйки; они трудолюбивее мужчин и по большей части сами производят фаринью на продажу, причем кредит их у речных торговцев всегда стоит выше, чем кредит их супругов. Меня немало изумило количество пойманной ими рыбы: ее оказалось достаточно на всех, в том числе на нескольких детей, двух стариков из соседней хижины и моих индейцев. Я преподнес нашим добросердечным хозяйкам небольшой подарок — иголки и швейные нитки — очень ценные здесь предметы, и вскоре мы снова сели в лодку и переправились через реку обратно в Авейрус.