Симе было очень жалко маму, но что она могла поделать? Ведь никакой добрый молодец никогда не приходил к ним на выручку. И воображаемые «фильмы» постепенно из светлых и радостных становились все более мрачными, а сны сменялись кошмарами, от которых девочка посреди ночи с криком и плачем просыпалась.
— Дядька злой пришел, — сквозь слезы объясняла она перепуганной спросонья маме.
— Какой дядька?
— Дядька папа…
— Не говори так, доча, — вздыхала мать.
— Ладно, не буду, — соглашалась дочь.
Но Сима все чаще про себя так его и называла — «дядька папа». Она даже маме боялась в этом признаться, потому что об этом мог случайно узнать отец, которого Сима со временем стала бояться как огня. И только любимый медвежонок Топтыжка напоминал ей о том, что когда-то, давным-давно, отец был добрым и хорошим.
Но всему приходит конец — и терпению Екатерины Сергеевны он тоже пришел. В один прекрасный — но вряд ли это определение здесь уместно — день, когда отца послали на машине в командировку с ночевкой, она спешно собрала свои и дочкины нехитрые пожитки и ушла из дома. Сима очень ярко запомнила, как они с мамой быстро шагали по дороге к остановке — в одной руке у нее был Топтыжка, а в другой портфель. Симе было тогда восемь и училась она во втором классе. К этому времени Сима уже многое понимала. Что спасение ниоткуда точно не придет, а спасение утопающих — это дело рук самих утопающих. И что маму она должна беречь и не огорчать — и так огорчений хватает. Поэтому она делала все, что было в ее пока еще детских силах, — помогала по дому и училась без троек. И еще постоянно что-то чирикала в блокнотике — то маленьких птичек, то цветы.
— Ишь, ловкие какие, — заметила как-то мама, заглянув ей через плечо, что там дочка рисует. — А что такие маленькие-то?
Сима пожала плечами:
— Ну… так. Нравится все маленькое рисовать. Аккуратненькое.
— Ну, рисуй-рисуй, — погладила ее мама по голове. — Уроки-то успеваешь делать?
— Конечно. — Сима заторопилась и с гордостью развернула дневник: — Смотри, по русскому четыре, по математике четыре, а по рисованию целая пятерка.
— За птичек, что ль, твоих? — пошутила мать. — Рисовунья ты моя…
Они пока что переселились к маминой маме, то есть бабушке Симы в село Кушалино. Это было от работы еще дальше, но бросить ее и думать было нечего. В маленьких поселках каждое место на счету, и все держатся за свои рабочие места, как утопающие. Поэтому Сима с мамой года полтора жили у бабушки, и добираться до работы стало еще маетнее.
Но зато уже никто не устраивал пьяных драк, потому что вскоре после переезда мама Симы подала на развод.
— На алименты еще подай, — жестко и строго сказала бабушка. — Не прокормиться так.
— Ну так неужели, — ответила Екатерина Сергеевна.
А через полтора года им чудом дали комнату в бараке в Рамешках — деревянном доме на три семьи. Из удобств — печка, вода во дворе в колонке, а туалет — все та же дырка, хоть и в доме. Но спалось уже спокойно — без кошмаров…
Отец один раз, в самом начале, приехал «за семьей», чисто одетый, трезвый. Но мать устроила ему неожиданно бурный «от ворот поворот» — похоже, они оба такого отпора не ожидали. За Катю все встали горой, а он почувствовал себя не в своей тарелке — пришлым, ненужным, лишним. Быстро стушевался и «свалил в туман», как выразилась мама. Пытался там, дома, распускать про «бывшую» всякие слухи, но односельчане прекрасно знали про их быт все. Поэтому не верили, но помалкивали, и только мужики по пьяной лавочке из мужской солидарности поддакивали и бодрились: «Да мы ей…» Но до дела никогда не доходило. А потом Виктор Иваныч подался шоферить куда-то совсем далеко, да так след его и затерялся. Алименты, правда, приходили — и то ладно.
Как они жили? Выживали. Лихие девяностые — для всей страны время нелегкое, а уж для небольших городков, поселков и деревень — тем более. Мать приходила с работы поздно, валилась с ног, и хозяйство очень быстро перешло в руки маленькой Симы. Спасали маленький огород да оптимизм мамы, всегда повторявшей: «Если уж в войну люди выжили, то и мы справимся».