Сделав эти наблюдения, Белогорский с горечью представил, каким, в свою очередь, отражается он сам в глазах новых товарищей. И почувствовал укол злобы – ясное дело, каким. Вот что объединяло шестерку – одна и та же обида на мир, одни и те же истоки злости. Без этого светлого чувства их дружный коллектив развалился бы в мгновение ока.
Новому сотруднику Коквин обрадовался.
– Наконец-то, – сказал он и скупо улыбнулся. – А то нас, понимаешь, пятеро. Сидим тут с одним банкиром, а с ним в одиночку непросто, надо по двое. Пришлось установить, так сказать, параллельный график. Ну, теперь все будет нормально – три пары, и баста, никакой путаницы.
– А зачем вы с ним сидите? – спросил Антон.
– Узнаешь скоро, не пыли, – буркнул Недошивин. И обратился к Коквину:– Может, сразу и пошлем? Я уж вконец с ним заманался.
Звеньевой ответил отказом.
– График есть график, – заявил он со вздохом. – Раз нарушишь – и пошло-поехало. И он, к тому же, – Коквин указал на Антона, – еще совсем зеленый. Банкир его сожрет. Пусть для начала сходит к Польстеру.
Тут пришла очередь Щуся радоваться.
– Правильно, начальник! Польстер – это то, что ему надо.
– Вот-вот, – кивнул Коквин. – Пусть понюхает пороха. А дальше уж банкир, никуда не деться. Завтра – моя смена, вместе и поедем.
Недошивин что-то проворчал и отвернулся. Начальство, понятно, нигде себя не обидит – даже в «УЖАСе». Коквин обратился к Белогорскому:
– Теперь пошли обмундирование получать. Тебе как – в торжественной обстановке, или обойдемся?
– В торжественной – это что значит? – не понял тот.
– Это такая лажа, – раздался голос молчавшего до поры Холомьева. – Из вещевой поднимаемся в зал, пускаем гимн. Ты до трусов раздеваешься, а после все тебе жмут руку, напутствуют, и ты одеваешься.
– Не надо ничего, – сказал Антон.
– Как хочешь. А теплые вещи ты взял? – спросил вдруг Коквин.
– Теплые вещи? Зачем?
Звеньевой рассерженно плюнул.
– Ферт, как обычно, витает в облаках, – заметил он. – Ну конечно, сам-то форму не носит. Мы же пальто и шуб не надеваем, – объяснил он Антону. – Зимой и летом – одним цветом. Если на улице холодно, поддеваем под гимнастерку свитер или два, под галифе – кальсоны…понятно?
Белогорский встревоженно заявил:
– Но я же не знал. Мне не сказали…
– Значит, пойдешь так, налегке, – вмешался Недошивин, проявляя отдаленное подобие удовольствия. Но Коквин взглянул на него осуждающе:
– Мы же жизнь утверждаем – забыл? Что, если наш товарищ простудится и сляжет? Не переживай, – сказал он взволнованному Белогорскому. – Поищем на складе – как-нибудь сегодня перебьемся. А завтра – завтра уж будь добр, не подкачай. За город поедем.
…С теплыми вещами вышло не так просто, как хотелось. Ничего подходящего на складе не нашлось, и Антон был вынужден надеть три гимнастерки вместо куртки, которой отныне отводилось почетное место дома, в платяном шкафу. Он подумал было натянуть обмундирование прямо поверх нее, но получилось слишком уродливо. Новенькая нарукавная повязка с черепом и солнцем немного улучшила настроение; по вкусу пришлись Антону и высокие шнурованные башмаки. Он извивался и изгибался, рассматривая свое отражение в зеркале, а Щусь поминутно глядел на часы, тревожно причмокивал и, в конце концов, не вытерпел:
– Ну, хватит, друг, пора. Старик отвратный, душу вынет. На секунду нельзя опоздать.
– Это что ж – мы вроде как сиделками будем? – уже сообразил Антон.
– Вроде! – передразнил его Щусь и саркастически фыркнул. – Как посмотреть. Сиделки у него не задержались – мало тебе не покажется.
Они вышли из подъезда и зашагали в сторону станции метро. Прохожие оглядывались на их повязки, и Белогорский ловил себя на желании идти со скрещенными руками, прикрывая эмблему ладонью. Он понимал, что это будет выглядеть нелепо, и потому задирал подбородок, а шаг начинал вдруг печатать, хотя в армии никогда не служил и терпеть не мог военных. Щусь сосредоточенно семенил рядом, размахивая руками. Задыхаясь, он на ходу рассказывал:
– Атасно поганый дед. Угодить невозможно. Завел себе, знаешь, тетрадочку, и пишет в нее – кто и во сколько явился, что принес, да как посмотрел. Не дай бог что-то пообещать и не сделать! Вонь подымется до небес. Попробуй, вякни в ответ!
– А зачем такого обхаживать? – удивился Антон.
– Живой, вот-вот помрет, – Щусь с осуждением покосился на Антона. – Должны – и все, и все вопросы побоку. Жизнь – святая штука, ее беречь надо.