Хлопает дверь. Роняю фотографию, но тут же поднимаю. Быстро кладу обратно и возвращаюсь за стол, но в дверях сталкиваюсь с Юлей. Она расстроена и даже кажется, плачет.
— Я тебе постелю здесь, возле печки, хорошо?
Киваю.
— Ты ничего не бойся, Крис. Все будет хорошо.
Спорный вопрос. Кому хорошо? У нее наверняка, а у нас с Печенькой – вряд ли. В детдомах хорошо не бывает. Но я не возражаю, снова киваю.
Она укладывает меня на диване. Но я не сплю. Не привык спать в незнакомых местах. Смотрю в потолок и думаю. Вспоминаю ту фотографию и ничего не понимаю. Если тот пацан – сын Юли, то кто тогда та девочка, так похожая на Печеньку? На обороте фотографии написано: «Марк и Ирена. 16 июля». Получается, Ирена – это настоящее имя Печеньки? Вздыхаю. Тру лицо. Подхожу к печке. Огонь стух, лишь тлеет по чуть-чуть, но все равно тепло очень. Даже жарко. Сажусь рядом, прислонившись к теплому боку, и не замечаю, как задремываю.
А утром шум, громкие голоса. Подскакиваю и тут же шиплю от боли в ноги. Выглядываю в окно: Юля ругается с каким-то дядькой. Тот кажется мне знакомым. Хмурюсь, пытаясь вспомнить. И когда он замечает меня – вспоминаю графа.
Злой, он влетает в дом, хватает меня за шкирку, вытягивает на улицу, едва дав обуться. Юля кричит. Я брыкаюсь. Но граф сильнее. Вталкивает меня в свою машину, садится за руль и рвет с места, оставляя позади брызги снега и Юлю.
Я растираю ноющую ногу, натягиваю куртку. Граф молчит. И я молчу, только запоминаю дорогу. Днем она совсем другая: не мрачная, сверкающая разноцветным снегом, засыпавшим зеленые елки.
Граф тормозит на автобусной остановке, вылезает из машины. Я тоже выбираюсь на улицу, пока граф не вытащил силой. Кутаюсь в куртку, переступаю с ноги на ногу, пережидая боль.
— Через полчаса будет автобус. Доедешь до конечной. Ты же в приют приехал, верно?
— Почему вы так ненавидите ее? Она же ваша.
Граф щурится, сжимает кулаки. Злится. Я отступаю назад.
— Я очень надеюсь, что больше не увижу ни тебя, ни ее. Иначе в один прекрасный день она просто исчезнет. Понял?
Как тут не понять? Мне все понятно. Только я теперь не отступлю. Пусть этот граф думает, что победил. Он не один у Печеньки. Есть еще Юля. И я найду способ вернуть Кате семью.
Граф дожидается, пока я сяду в автобус, и еще долго курит на остановке. Я выхожу на конечной. У водителя спрашиваю, как дойти до приюта. Тот кивает в сторону леса, где за верхушками елок виднеется серая крыша.
За высоким забором огромный двор. Сейчас он пуст. Обхожу территорию по-над забором, ищу лаз. Не может быть, чтобы его не было. И я нахожу. Со стороны леса в заборе нет нескольких прутьев. Протискиваюсь в дыру. Ногой цепляюсь за что-то, падаю на колени в холодный снег. Больно! И слезы из глаз. Лежу немного, поскуливая. Загребаю снега, жую. Зубы сводит. Перестаю плакать. Поднимаюсь. Нога болит, будто гвоздем тыкают. Я однажды наступил на огромный ржавый гвоздь – на пятке шрам остался. Мне тогда уколов кучу кололи, а воспитательница причитала, что от меня одни неприятности. Я потом долго на пятку ступить не мог – ходил, как балерина на носочках.
Здание детдома старое, с темными пятнами на боках. Медленно обхожу его, заглядываю в окна, ищу свою Печеньку. Дергаю трухлявые рамы – может, повезет, и я внутрь проберусь. Но все законопачено наглухо. От обиды снова лезут слезы. И вдруг я вижу ее! Она сидит в инвалидном кресле у окна. На коленях у нее альбом, на подоконнике краски, а кончик кисточки она закусила. Касаюсь ладонями стекла, улыбаюсь непослушными от холода губами – все-таки я страшно замерз. Стучу тихонько. Она вздрагивает, роняет кисточку и смотрит на меня. Сначала не верит, а потом улыбается счастливо. Льнет к стеклу, говорит что-то. А потом вдруг начинает суетиться, просит не уходить и исчезает из виду. Да и куда мне идти? Замерз так, что зуб на зуб не попадает. Сползаю по стене на снег. Кутаюсь в куртку. И жду, жду, жду. Не знаю, сколько проходит времени, как из-за угла появляется хмурая тетка. Она ведет меня внутрь. Там тепло. Она ничего не спрашивает. Усаживает в большой столовой, ставит миску с кашей и чашку с горячим чаем. Наверняка уже граф предупредил. Пусть. Я ем молча. От чая становится хорошо.
А потом привозят Печеньку. Синие глаза блестят от слез. Она улыбается.
— Корф, — только и говорит. Ждет, пока тетка оставляет нас одних. А потом дергает меня за рукав. И я обнимаю ее крепко-крепко. Она вцепляется в мою куртку и ревет.
— Все хорошо, Печенька, — глажу ее по спине, волосам. Они совсем короткие. Обрезали. И злость сводит скулы. — Не плачь. Я рядом. И больше никуда не денусь. Слышишь?