— Ты ведь понимаешь, что она может быть где угодно?
Понимаю.
— И что ее поиски могут занять много времени, очень много?
— Я потому и пришел к тебе, Карина, – киваю. — Знаю, ты справишься гораздо быстрее. И никто не узнает. Никто посторонний не должен знать, кого ты ищешь. Договорились?
Теперь кивает она.
— Я сделаю все возможное, Крис. И если она жива и в нашей стране – я ее найду.
Хочется верить. Впрочем, ничего другого мне и не остается. А пока нужно дождаться звонка Плахи и забрать Катю.
Прикрываю глаза, думая о Кате.
«Ты только потерпи немного, родная моя. Всего полтора дня. Я просто должен подготовиться к встрече с противником. Я должен быть готов. Больше я не позволю ему застать меня врасплох. Хватит. Больше я не отдам ему ничего своего. И тебя не отдам. Главное, дождись меня».
— Так что я тебе должен? – спрашиваю, медленно вытягивая себя из мыслей о Кате.
— Через неделю намечается благотворительный вечер. Какой-то фонд организовывает. Снова спасают больных детей, – легкая усмешка трогает губы, но тут же сменяется растерянностью. – Сможешь пойти со мной?
— Если буду жив и в сознании, то без проблем.
— А можешь не быть? – и страх прокрадывается сквозь спокойствие. И в серо-голубых глазах блестит тревога.
— Как повезет, сестренка.
И снова улыбка касается ее ярко накрашенных губ.
— Тебе повезет. Обязательно повезет, – и взгляд снова ясный, а в тоне – уверенность в сказанном. — По-другому и быть не может, уяснил?
— Уяснил, – перегибаюсь через стол, чмокаю ее в щеку и, подхватив куртку, выхожу на улицу.
Снова дождь серой пеленой затянул ночной город. Натягиваю перчатки, застегиваю куртку, вставляю наушники в уши, врубаю музыку на всю, надеваю шлем, завожу мотоцикл.
И впервые не знаю, куда ехать. Просто колешу по опустевшим дорогам, нарушая правила, не замечая светофоров, вспенивая адреналином кровь. Чтобы ни о чем не думать, кроме невесомой скорости и чувства свободы. Той, что песней рвет барабанные перепонки. Резко торможу, мотоцикл заносит на мокрой дороге, кренит, и я из последних сил удерживаю его на весу. Ставлю на подножку. Выдыхаю. Дрожащими пальцами стягиваю шлем, к черту наушники. Дыхание срывается. И пульс разбивает затылок. Сажусь на бордюр, подставляя лицо колючему дождю.
Плаха звонит, когда я промокаю до нитки.
Оказывается, Загорский отсидел почти восемь лет и вышел на свободу три месяца назад. И срок отбывал всего в двухстах километрах от города. Плаха перечисляет статьи. В совокупности их набирается прилично, вот только основную часть составляют финансовые. Хотя было и другое дело, за похищение дочери. Главной свидетельницей и обвинителем выступала жена Загорского Ирена. Но до суда это дело так и не дошло. Жена внезапно забрала заявление, отказалась от собственных показаний. И когда Загорского «взяли» за другое – в суде так и не появилась. Загорского посадили, а через неделю погибла его дочь: утонула в реке, куда обычно ходила с мамой. Тело девочки так и не нашли. Да, Катя говорила, что у нее дочь погибла. Тогда, после моста.
Вот только тот мост случился намного раньше трагедии, да и Ирена Ямпольская тоже «умерла» по словам Плахи. А на самом деле переехала сюда и снова стала Катей Вишневской. Той, кем знал ее я, Плаха и еще Марк, пожалуй. Но если Катю похитил Загорский, то как он узнал, где она прячется? А если не он, то кто? Плаха говорил: кто-то из своих, кто знает о моих отношениях с Катей. Таких всего трое: Лелик, Василий и сам Плаха. Кто из них?
Сжимаю кулаки.
— Самурай, я договорился с местными, – голос Плахи вырывает из раздумий, – тебе организуют встречу со смотрящим зоны. Думаю, ему найдется, чего тебе рассказать.
— Спасибо, – сажусь на байк. Двести километров не так уж и много. К полудню обернусь. Плаха диктует адрес. Обещает, что на месте меня встретят.
— И поаккуратнее там, – выдыхает после короткой паузы, но имеет в виду совсем не то, о чем говорит следом. — Хрен его знает, что за фрукт этот Загорский и какие у него связи.
— Я понял. До связи.
А через четыре часа уже паркуюсь у проходной колонии. Здесь уже пахнет зимой. И мороз кусается не на шутку. Снимаю шлем и долго смотрю на серое здание за высоким забором с колючей проволокой. И пальцы немеют от страха. Сжимаю и разжимаю кулаки. Надо же, думал, давно отпустило. А стоило увидеть, как призраки из прошлого в гости нагрянули. Встаю с мотоцикла, закуриваю. Красный огонек то вспыхивает, то гаснет. А я стою и смотрю на бетонный забор и железные ворота, из которых появляется грузный мужик в длинном пальто. И не могу отделаться от мысли, что стоит мне туда войти и все повторится снова. Те два года ада без надежды и веры, два года выживания на тупом, ничем не объяснимом упрямстве: справлюсь, выберусь и докажу всем, что я не груша для битья, а человек. И чувство это подпитывалось таким логичным и острым желанием отомстить тому, кто похоронил заживо.