— Кать, только не реви, пожалуйста. Я жив-здоров, как видишь.
Она кивает и трется носом о рубашку. Отлепляется от меня. Я смотрю внимательно. Нос покраснел, глаза воспалены. Давно ревет, дуреха.
— Ууу, – протягиваю, щелкнув ее по носу, – да тут полный аллес капут. Что это вы, принцесса, вздумали рыдать почем зря?
Лишь плечами пожимает и улыбается виновато. Свалилась же на мою голову. Качаю головой. И вот как оставлять ее одну? Надо Плаху попросить, чтоб присмотрел.
— Садись давай, буду чаем тебя поить, – усаживаю ее на кровать, наливаю из термоса чай – Плаха озаботился, спасибо ему, – впихиваю в маленькие ладошки алюминиевую кружку. Сажусь рядом, и она тут же придвигается ближе. Обнимаю ее за плечи. Утыкаюсь носом в черные кудри, слушая, как она пьет чай маленькими глотками и каждый раскатывает во рту, наслаждаясь, оттягивая момент расставания. И не знает, как начать разговор. Чувствую, как напряжена ее спина. И страхом пахнет.
— Кать, ничего не бойся, – улыбаюсь, когда она вскидывает голову и в ее синих глазах немой вопрос. — Ты когда боишься, пахнешь горьким шоколадом.
А когда улыбается – вишней. Чуть кислой, но такой сочной, что невозможно оторваться. И лезешь на самую верхушку за самой спелой, почти черной.
Улыбаюсь шире странной ассоциации, а Печенька смущается.
И румянец заливает ее щеки, а пальчики дрожат. Перехватываю ее ладони, сжимаю в своих.
— Все будет хорошо, слышишь?
А она высвобождает ладони, ставит кружку на тумбочку рядом, касается кожаного браслета на моем запястье.
— Я боялась, что ты его выбросишь, – и голос дрожит.
— Никогда, – почти клятва.
— А это что? – под браслетом вязь иероглифов.
— Художник один наваял, на удачу, – вот только после суда я с ним так и не увиделся больше. Среди заключенных слушок прошел, что зарезали художника. Всякое бывает, но слухам я не верю.
— А там, – смотрит на мой пах и тут же отводит взгляд, – тоже есть татуировка? Или ты меня обманул?
Смеюсь хрипло. Вот что за девчонка? Не Печенька, а якорь в заднице.
— А ты у Лили спроси, — поддеваю, наблюдая за ее реакцией, – она…
Но договорить не успеваю – Катя слетает с кровати, упирает руки в бока и смотрит воинственно.
— Почему? – почти кричит, синие глазищи сузились и потемнели. А я теряюсь от ее злости. Никогда не видел ее такой. — Почему ей можно, а мне нет?! В конце концов, это моя татуировка! И ты тоже. Мой!
Так, картина Репина «Приплыли». И чего это за закидоны?
— Я не понял, это чего сейчас было? – встаю медленно, а Печенька отступает, смотрит исподлобья. — Что за наезды, Печенька? — сам, впрочем, тоже хорош. Нашел кому предлагать такое, идиот. Хоть и пошутил, но все равно придурок. А Катька тоже хороша, отношения выяснять вознамерилась на ровном месте. — Ты часом не заболела? Или может хочешь, чтобы к моим пяти годам еще столько же припаяли за растление малолетних? – и сам не понимаю, почему злюсь. Но ярость холодит кожу, острыми иголками протыкает тело, как будто татуху набивают.
Она раскрывает рот и тут же закрывает, роняет безвольно руки, опускает голову.
— Я тебе совсем не нравлюсь, да?
Вот же ж…
— Катя, послушай меня очень внимательно, – двумя пальцами приподнимаю ее подбородок, заставляя смотреть на меня. Глаза сверкают синевой и слезами. — Я очень тебя люблю, ты самый родной человек на этой планете. Моя сестра. Мой друг, – вздыхаю, ощущая себя полным кретином. Лучше бы в армию свалил, честное слово. — Мое сердце и мой оберег. Я за тебя душу продам и жизнь, если понадобится. Но моя невеста Лиля. И когда я вернусь, то обязательно женюсь, потому что так происходит между мужчиной и женщиной. Они создают семью, заводят детей. Боже, Печенька, ну ты же взрослая умная девочка. Ты же все понимаешь. Ведь понимаешь? – она слабо кивает, но почему-то слабо верится в ее честность. И что-то внутри сжимается больно. — И я хочу, чтобы ты веселилась, дружила с одноклассниками, начала бы встречаться. А то такая красота бесхозная, – пытаюсь говорить веселее. Она чуть улыбается. Вот и славно. — Только ты гляди там, а то парни всякие бывают. Но если кто обидит – ты Егору говори сразу. Пока меня нет. Он…
— Можно я тебе писать буду?
— Нет, – слишком резко отвечаю и вижу, как слезинки скатываются по щекам. — Все, свидание окончено. Уходи давай.
Стучу в дверь надзирателю. Лязгает замок. Катя переступает порог, оборачивается.
— А я все равно буду!
Дверь захлопывается, а я стою и смотрю туда, где еще мгновение назад стояла Печенька. И образ не идет с головы. И слова цепляются в памяти надолго. Помогают выжить в трудовых буднях колонии. И я сам не замечаю, как каждый день жду ее письма. Не Лилькиного, а ее. И радуюсь, как ребенок, когда на примятом конверте детским почерком выведено ее имя.