Я вздрогнула, выронив карандаш. Лист бумаги спланировал на пол. А стук повторился гораздо настойчивее. Бегло глянула в темное окно, затем на часы на стене – почти десять вечера. Кого это принесло, на ночь глядя? Из своих вроде никто не собирался. Марк приезжал иногда с ночевкой с Лизкой, чаще привозил только Лизку. Но всегда звонил и предупреждал. Граф с визитами не посещал – вызывал к себе. А мама приезжала только днем и то, не больше чем на пару часов – сходить куда-нибудь или просто поболтать. Да и никто не стал бы стучать, когда есть звонок. Но ведь стучали! Я поднялась с пола, размяв спину, и поплелась к двери.
— Кто? – спросила, жалея, что не обзавелась дверью с глазком.
— Свои, – хриплое в ответ. И дыхание сбилось от знакомого голоса, а сердце застряло где-то у горла.
— Кто «свои»? – переспросила, не веря.
— Свои – это значит свои, Печенька. Открывай уже, а то твои соседи решат, что я бомж и спустят с лестницы.
Нет, этого не могло быть! Корф не мог стоять у меня под дверью и шутить! Да мне наверняка все почудилось от усталости. Или нет? Дрожащими пальцами открыла замок и застыла, распахнув дверь.
Корф стоял, плечом подперев косяк, засунув руки в карманы кожаной куртки, и смотрел себе под ноги. Уставший, потрепанный, будто только выбрался из преисподнии. И все равно до невозможности красивый. От радости подкосились ноги, и я прислонилась к стене, тупо смотря на мужчину, наконец поднявшего на меня взгляд. Серые с рыжиной глаза лучились радостью, а на губах играла легкая полуулыбка. И сердце то замирало, то пускалось в пляс. А я не верила собственным глазам. Смотрела, впитывала в себя каждую черточку его лица и все равно не верила. Наблюдала, как он протиснулся в квартиру, заперся, устало оперся спиной на дверь, и не могла пошевелиться. Я говорить не могла, дышать, только стоять и смотреть на него. Даже прикоснуться было страшно. А вдруг мне все это снится? Вдруг я заснула над чертежами и теперь вижу такой дивный сон? Пошевелюсь – и он рассеется.
— Отомри уже, Печенька, и давай обнимемся, что ли, – раскинул руки, приглашая, и улыбнулся широко. И от этой улыбки слезы навернулись на глаза. Шмыгнула носом. — Ну началось, – протянул он и сгреб меня в охапку. — Вот теперь можешь реветь. В мою куртку всяко лучше это делать.
Он шутил и смеялся, а я притаилась в его объятиях, вдыхая волшебный аромат весны, бензина и черной смородины. Такой родной, чудесный аромат. И реветь расхотелось. Да и зачем, когда впору хохотать от счастья. Он рядом, он вернулся. Мой Корф. Живой. Самое главное – живой. И я ощутила, как губы расплываются в улыбке.
— Ну как, – он отстранил меня от себя, заглянул в глаза смеющимся взглядом, – всемирный потоп отменяется?
Я кивнула и сильнее прижалась к Корфу, боясь, что он исчезнет. Зажмурилась, наслаждаясь близостью. А он гладил мою спину, пробежался пальцами по позвонкам на шее. И мурашки толпой разбежались по коже. А Корф добрался до резинки на макушке, стянул ее. Волосы рассыпались по плечам. И Корф сгреб их в кулак, поднес к носу, шумно втянул их запах. Я замерла, с удивлением всматриваясь в его напрягшееся лицо. Губы сжались в одну полоску, скулы заострились, ресницы задрожали. А я подушечкой пальца очертила скулу, провела по заросшей щетиной щеке. Корф выдохнул, пропустил сквозь пальцы мои локоны, перехватил ладонь и поцеловал, улыбаясь.
— Как же я по тебе соскучился, Печенька моя, – и слегка прикусил кожу. Я ойкнула и рассмеялась. — Так бы и съел, – и прищурился.
— Ой, ты же голодный, наверное, – всполошилась я. — Голодный?
Он неопределенно пожал плечами, а я схватила его за руку и потянула за собой. Усадила за стол, распахнула холодильник и обнаружила там лишь пакет молока и несколько баночек йогурта. Корфа явно таким не накормишь. Задумчиво почесала кончик носа, прикидывая, чего бы сотворить, и какой магазин поблизости еще открыт.
— Святым духом питаешься? – хмыкнул Корф совсем рядом. Я рассеянно пожала плечами. А он перегнулся через мою руку, достал йогурт, открыл. — Ложка у тебя имеется?
Кивнула, захлопнув бесполезный холодильник. Достала из ящика за спиной Корфа ложку. Ложку он забрал и с таким удовольствием принялся за йогурт, будто ничего вкуснее в жизни не ел. Я смотрела как завороженная. Никогда еще не видела, чтоб так ели. Даже в детстве все было иначе. Корф всегда ел торопливо, почти не жуя. А сейчас он жмурился от удовольствия и смаковал каждую ложку. В горле снова застрял комок, а в глазах предательски защипало. И тут я вспомнила про пельмени. Расплывшись в довольной улыбке, влезла в морозилку и извлекла оттуда пакет пельменей.