Только мне как никогда хотелось большего, и я остро жалела, что в машине не дала согласие на его предложение. А вдруг нам бы повезло и у нас все бы сложилось? Вдруг я ему нужна так же, как он мне – больше жизни? Но тут же одергивала себя: ничего толкового из нашего брака не вышло бы. Да и я давно разуверилась в успешность сего предприятия. Кто же назовет хорошее дело браком? В общем, пока Корф спокойно плавал, сильными движениями рассекая темную воду, я мучилась терзаниями на берегу.
Корф моих страданий не замечал, выходил из реки, как Аполлон, широко улыбаясь и демонстрируя себя во всей мужской красе, смешно отряхивался от воды и падал рядом, подставляя себя моим ласкам. И я ласкала пальчиками каждый его шрам, которые знала наизусть, каждый клочок его истерзанного тела. Любила до сумасшествия и изнеможения.
А на обратном пути таки приключились подсолнухи. Мне просто захотелось сфотографироваться в красавцах, рыжими полями раскинувшимися до самого горизонта. Одна фотография переросла в целую фотосессию, потому что увлекшегося Корфа уже было не остановить.
Впрочем, увлеклись мы оба, не заметив, как фотоаппарат был отброшен в сторону, а наши руки уже торопливо сдирали друг с друга одежду. Мы спешили, будто не виделись целую вечность, а завтра уже расставаться. И все было так замечательно, но подсолнухи оказались шершавыми и назойливыми: листья все время лезли то в рот, то в ухо, то царапали кожу, – и Корф не выдержал, сгреб меня в охапку и унес в машину. Внутри мы снова заспешили, и все получилось так замечательно и так правильно, что захотелось остановить время и никогда не возвращаться обратно в прежнюю жизнь. Но через минуту мысли испарились под очередным натиском моего мужчины, а когда все закончилось, я бессовестно заснула. Разбудили меня подсолнухи, щекочущие нос. И злой голос Корфа, устраивающего очередной разнос своим подчиненным. Я вздохнула, приводя себя в порядок. Сказка закончилась. Единственным напоминанием о ней остались рыжие подсолнухи в моих руках и солнце в любимых серых глазах…
…Корф молчит. И сигарета давно истлела в его пальцах, а подсолнухи разлетелись по дорожке. Никто из нас так и не поднял их. Зачем, если сказка давно закончилась?
— Что дальше, Крис? – голос дрожит и почему-то сейчас нет сил называть его, как раньше. Уже ничего не будет как прежде.
— Я уйду, а ты останешься здесь, – он щелчком пальцев выбрасывает окурок, ладонями отталкивается от капота и зачем-то собирает цветы. Так сосредоточенно, будто в этом и есть смысл нашего приезда сюда. Возвращается и силой впихивает мне букет. Смотрю недоуменно. Но он не торопиться ничего объяснять.
— Но сначала ты расскажешь мне, Катя, – не просьба – приказ.
— Что еще? Я же…
— Все. Ты все мне расскажешь. А потом я уйду.
ГЛАВА 13
Восемь лет назад.
Катя не спешила. Туда, куда она собралась – невозможно опоздать. И уже никто не помешает. Золотой ноябрь подмигивал догорающими солнечными лучами. Улыбка скользила по обветренным губам. Безумная, как вся эта чертова жизнь. Колючий ветер тормошил черные волосы. Обнимал за талию под распахнутой курткой, доносил запах реки. Осталось совсем немного. Между разлапистыми елями замаячили бело-голубые своды моста. Ей туда.
В наушниках трепетный музыкант осторожно касался отзывчивых клавиш, рождая чарующую сонату. Музыка завораживала, теплом растекалась по венам. Катя запела. Сонная ворона на обочине нахохлилась и озадаченно посмотрела на нее. Катя подмигнула птице и закружилась, поддев ногой радужные листья. Засмеялась. А пианино продолжало страдать в унисон ее смеху.
Катя пела. И казалось, темный лес внимал ее голосу – настолько тихо вдруг стало вокруг. И в этой звенящей тишине эхом разлетались слова песни о грустном клоуне.
Алое солнце слепило, заставляло щуриться и хохотать. Неудержимо. До слез. Урывками вспоминая то светлое, что когда-то было в ее жизни: Корфа и Машку. И жгучая боль прожигала грудь каленым железом, прорываясь криком, мешая отчаяние с диким смехом. Редкие прохожие шарахались в сторону, ускоряли шаг. Кто-то грозил кулаком, а кто-то осуждающе качал головой. Но ей было все равно. Еще один пируэт в облаке листьев. Как вонзившаяся в фортепианное соло скрипка. Как выламывающая ребра боль. И слезы текли по щекам. И кровь проступала на потрескавшихся губах.
А Катя танцевала, потому что больше не осталось ничего. У нее отняли Машку. Ее девочку. Ее дочку. Без нее Катя – никто. Без нее ее просто не существует. Пришла пора отпустить себя. Больше она никому не нужна, даже родной дочери.