Рядом с Машкой было проще: она спасала от воспоминаний и давала надежду, что все может измениться. Но Загорский отнял у Кати даже это. И стало совсем паршиво. А Корф только все усугублял. Нет, он не доставал Катю расспросами, не пытался быть вежливым или внимательным. Он просто был рядом: готовил ужин, смотрел с ней любимые мультфильмы, ходил гулять. И от этого все выворачивалось наизнанку.
А потом он притащил ее к психологу. Катя отбыла сеанс, как повинность. Психолог, имя которого Катя даже не пыталась запоминать, все время о чем-то спрашивал. Лез своим любопытным носом туда, куда она не пускала даже Корфа. Куда страшилась заглядывать сама. Предлагал что-то писать, рисовать. Катя брала в руки карандаш, долго вертела, пытаясь что-то изобразить – получалось явное безобразие, и в итоге она смяла все листы, сломала карандаш, назвала все этой полной чушью и ушла.
— Я больше туда не пойду! — мрачно заявила Катя, когда они вернулись к Корфу. — Это не психолог, психолух какой-то.
И снова попыталась запереться в спальне, но Корф не дал, схватил за руку и притянул к себе. Катя пискнула, потом взбрыкнула, пытаясь вырваться, но Корф не отпустил.
— Значит так, принцесска, — говорил он с тихой яростью. Катя замерла, невольно вдыхая сладкий аромат смородины, — я не знаю, что творится в твоей голове. Дерьмо, судя по всему. Но я больше не позволю тебе убегать от меня. Ты будешь жить со мной. И радоваться этой гребаной жизни, как бы хреново тебе не было. А захочется порыдать – я явно лучше подушек. Ясно тебе?
— Зачем? — только и выдавила Катя, хотя на языке вертелось куча других вопросов. Но Корф понял все, что она хотела спросить.
— Затем, что я так хочу, — отрезал мрачно, утягивая за собой на кухню, откуда доносились умопомрачительные ароматы.
ГЛАВА 14
Восемь лет назад.
Я умел убеждать. Катя стала послушной девочкой: больше не запиралась в комнате, хотя по-прежнему избегала моих прикосновений, разговаривала со мной, не замыкаясь в себе, но ходить к психологу отказалась наотрез. Она улыбалась, когда мы смотрели телевизор или ходили в кино, а после делилась впечатлениями так вдохновенно, что у нее зарумянивались щеки и блестели глаза. А потом словно натыкалась на что-то и превращалась в ледышку: холодную и молчаливую. Без меня она никуда не ходила, лишь раз в неделю просила отпускать ее. Куда – не признавалась. И настаивала, чтобы я не следил за ней, иначе она уйдет и не вернется. Она пугала, но без особого энтузиазма, хотя уже тогда я понимал, что ее уход станет для меня катастрофой. И я отпускал ее без лишних вопросов, подозревая, что она ходит на могилу к дочери, и до тошноты боялся, что она не вернется. Сам же пропадал у Плахи. Он учил меня ухаживать за лошадьми. Говорил, что забота – дарит умиротворение. Я умиротворялся, старательно вытряхивая из головы беспокойные мысли о Кате. Так прошло несколько недель кряду. Катя всегда возвращалась, но такая, будто побывала на том свете. Я понимал, каково это. В такие ночи мы напивались, и раз в неделю спали вместе. Крепко обнявшись до самого рассвета. В серых рассветных сумерках я уходил, чтобы не пугать ее. И чтобы не слететь с катушек от дикого желания. В такие ночи Кате снились кошмары: она металась, плакала и говорила. Я бы предпочел не слышать ее снов. Утром она ничего не помнила, а я забывался в работе.
А в начале декабря я познакомился с юной скрипачкой. В то утро Катя снова ушла, а я, промаявшись без дела, потому что большой босс неожиданно приказал отдыхать, поехал к Плахе умиротворяться. Выпал снег, легкий морозец щипал кожу, а я спер гитару и ушел на озеро.
Хрупкая, белокурая девчушка сидела на берегу озера и играла. И музыка срывалась со струн, то взмывая ввысь острокрылой птицей, то опадая горным водопадом, то мчась и рыча диким зверем. И старая Плахина гитара сама легла в руки, и по грифу заплясало зимнее солнце, а пальцы коснулись струн. Легко и волнующе. Девчушка вздрогнула, обернулась, взметнув пшеничными кудрями, выпавшими из-под пестрой шапки. На мгновение я замер, потому что эта девочка была так похожа на Лильку. Сердце гулко ударилось в ребра, а пальцы сбились с ритма. Но неожиданно маленькая скрипачка улыбнулась и пригласила в ее симфонию. Я подмигнул ей весело и присел рядом на припорошенную снегом лавочку. Она закрыла глаза и тронула смычком струны. Мы играли в унисон, не теряя ритма, дополняя друг друга, и я поражался, насколько эта девочка талантлива. А когда мелодия закончилась, она вдруг засмеялась с удовольствием. Совсем не как ребенок.