— Ты что здесь делаешь совсем одна? — спросил, когда она отсмеялась и заперла скрипку в футляре.
— Я здесь живу. Вон там, — и она ткнула пальчиком в сторону старого парка, за которым высилось поместье Ямпольских. И сердце вновь больно шибанулось в ребра.
— Ты гуляешь так далеко от дома? — озеро находилось на приличном расстоянии от поместья, а в парк, хоть и охраняемый, могли забрести посетители конюшен. Мало ли что могло стукнуть в голову взрослым? Да и лошади очень непредсказуемые животные.
Скрипачка кивнула, а потом вдруг виновато улыбнулась.
— Я ненавижу заниматься музыкой, — я не сдержался от удивления, учитывая наш недавний тандем. — Эта страшная тетка все время говорит, что я отвратительно играю. Дура старая.
— Согласен, – улыбнулся. — Дура.
И в ее голубых глазенках вдруг вспыхнула радость. Нашла единомышленника? И она на одном дыхании рассказала о своих мучениях на занятиях, о вредной тетке-учительнице и о том, что кроме папы ее никто не понимает, а папу она видит редко.
— Еще тетя Ирена классная…
Тетя Ирена, значит? Выходит, рядом со мной сидела маленькая Лиза.
И осеклась, нахмурилась, потирая переносицу указательным пальчиком, и выпалила:
— А я тебя знаю! Ты — Крис. Тебя тетя Ирена любит. А я Лиза.
Я подофигел от ее заявления. И Лиза (я оказался прав) часто закивала, доказывая свое умозаключение.
— С чего ты взяла, что я тот самый Крис, которого любит твоя тетя? — с трудом подбирая слова, выпытывал я. — Давай помогу, — предложил, наблюдая, как Лиза зубами натягивает перчатки. Она подставила свои ручки, и я спрятал ее пальчики в маленькие перчатки.
— А она тебя рисует постоянно, — охотно отвечала Лиза, похлопав в ладоши.
Я улыбнулся. Вот такая детская логика. Тетя Ирена меня рисует – значит, любит. Впрочем, наверное, она не далека от истины. Катя действительно много рисовала раньше. Меня много рисовала. Но удивительно, что маленькая Лиза меня узнала. Мы помолчали. Лиза лепила снежки, бросая их в замерзшее озеро, а я просто наблюдал за ней. И чем больше смотрел, тем больше я видел в ней ее мать. И обида скручивалась тугим узлом в солнечном сплетении, подогревала злость и рождала мерзкое ощущение ненависти к той, что клялась в верности и любви до самой смерти. Усмехнулся, запрокинув голову к небу. В одном она не солгала: любила до смерти, моей. Паршиво было другое – одной встречи с Лизой хватило, чтобы всколыхнуть всю ту муть, что так легко затмило собой появление Кати.
Я проводил Лизу до самого поместья и пообещал приходить на озеро каждую неделю. И я приходил. И мы болтали и играли: она на скрипке, я на гитаре. Так и подружились, храня в секрете наши посиделки. До Рождества.
После каждой такой встречи я возвращался домой в полном раздрае. Не оставалось даже сил злиться на Катьку, упорно прячущуюся в своем коконе. А я не понимал, как ее оттуда вытряхивать. Да, я убедил ее жить. Вот только жизнь ее была насквозь фальшивой, как наши беззаботные утренние завтраки и болтовня ни о чем. Она по-прежнему пряталась от меня в своей спальне, хоть и не запиралась больше, ночами же будила, рассматривая и едва касаясь меня, будто изучая заново. Она приходила и ложилась рядом, а потом засыпала. Я притворялся спящим, а потом маялся до самого рассвета, прислушиваясь к ее уже ровному дыханию, и душил в себе нестерпимое желание снова получить ее всю. Похоже, мы оба сходили с ума…
Все изменилось в канун католического Рождества, когда Катя замерла у окна какого-то ресторана и вдруг улыбнулась… елке. Улыбнулась по-настоящему открытой, широкой и главное, живой улыбкой. И ее лицо враз просветлело какой-то глупой детской мечтательностью. Как будто у нее внутри зажглась какая-то лампочка. И сердце хуком врезалось в ребра, а потом сорвалось в галоп.
— Стой здесь! – приказал я. Катя ошарашено посмотрела на меня, но я повторил настойчиво: — Стой здесь. Двинешься с места – зацелую.
Она лишь фыркнула в ответ, но осталась стоять. А я пошел добывать ей это пушистое чудо природы.
Переговоры с управляющим рестораном зашли в тупик, пришлось ждать хозяина, а Катю отправлять домой с Василием, выдернутым из очередного злачного заведения. Дела с хозяином пошли быстрее и уже через час я тащил эту здоровенную и до чертиков колючую елку на девятый этаж. Пешком по лестнице, потому что в лифт мы с ней вдвоем не влезли. Тащил, морщась от скрутившей позвоночник боли — иногда накатывала, как напоминание о прошлом.