А он взорвался хохотом. Даже машину остановил. Долго смеялся, запрокинув голову. А потом враз посерьезнел: и глаза его потемнели, а рыжая окантовка померкла.
— Это значит: нет? – и в голосе его прозвучала обида. Или показалось?
— Нет, Корф, – Катя и головой покачала для убедительности. Только кого больше пыталась убедить сама не знала. — Тебе нужна хорошая девочка, неиспорченная.
— Ууу, – протянул с присвистом, завел машину. — А ты, следовательно, попорченная уже, да?
Но Катя промолчала.
— Ну что ж, плохая девочка, – вздохнул Корф, уводя тему в другое русло. Катя выдохнула. — Облагородить вряд ли смогу, а вот развратить, – и подмигнул, – это запросто. Это я люблю, – и облизнулся, как кот, слопавший миску сметаны. Теперь смеялась Катя.
— Я надеюсь, на разврат-то ты согласна? – и глянул так, что ее щеки вспыхнули. А тело отозвалось мучительным желанием.
— Разврат с тобой? – Катя закусила губу и придвинулась ближе, опаляя его шею своим дыханием, ощущая, как он напрягся и как усилился запах смородины. — Это я люблю.
А Корф обхватил ее затылок, слегка запрокинув голову. Другую руку положил на шею. Прочертил линию вдоль пульсирующей жилки, вверх, большим пальцем коснулся губ. Обвел контуры обеих и надавил на нижнюю, заставляя приоткрыть их, впустить его. У Кати сбилось дыхание, и тело стало податливым и остро чувствующим каждое прикосновение. Она жадно глотнула воздуха, обхватила его палец губами, языком коснулась подушечки. Корф рыкнул, пожирая ее голодным взглядом.
— Моя… – выдохнул. — Только моя…всегда…
И поцеловал, грубо сминая ее губы, прижимая к себе так, что Катя задыхалась. И кровь закипала от такого неистовства, от его грубых движений: его пальцев, накручивающих на кулак ее волосы; его языка, властвующего в ее рту; его сдавленного рычания в самые губы. И Катя вжалась в него, желая только одного – почувствовать его всего. Только его.
Корф с трудом оторвался от поцелуя, тяжело дыша. Отпустил Катю. И ей сразу стало холодно и одиноко, и она не сдержала разочарованного вздоха.
— Потерпи, Печенька, – произнес Корф хрипло, трогая машину с места. — Скоро приедем. Потерпи…
А через полтора часа Катя распласталась на кровати, полностью удовлетворенная и счастливая. А Корф лежал на боку, привстав на полусогнутой руке, и хмуро рассматривал ее спину. И Катя знала, что ему так не нравилось. Свежая татуировка на левой лопатке.
— Ну и нахрена? – и тихая злость пробиралась в каждом слове.
— Фраза красивая, – слукавила Катя. Корф не знал – эту цитату из пьесы Шекспира Катя набила в честь дочери. Машка всегда любила бабочек. И она до одури скучала по ней. И фраза родилась сама: «Мы все будем смеяться над золотыми бабочками». Каждый раз, смотря на эти витиеватые буквы в зеркало – Катя думала о дочери. А потом закутывалась в пуховое одеяло и звонила. Просто, чтобы увидеть, как она там без нее.
— Красивая, – помедлив, согласился Корф. — Как и эта, – и его губы коснулись строк на правом боку. — И кто же разбил сердце моей маленькой девочке? – уже не в первый раз его вопрос остался без ответа. А Катя перевернулась на спину, притягивая Корфа к себе, целуя и утопая в безумстве страсти…
Катя открывает глаза и садится на кровати, пытаясь разогнать сон-воспоминание. Ее дыхание сбито. По вискам течет пот, а внутри будто пожар горит. Поднимается. Пол приятно холодит босые ноги. Волоча за собой тонкое одеяло, Катя усаживается на тумбочку, придвинутую к окну, прислоняется лбом к стеклу. Это единственная палата во всей больнице, где окно забрано решеткой с улицы — Катя уже знает.
Корф снова появился в ее жизни пять лет назад, когда Катя искала деньги на операцию Алисе, по дурости сломавшей себе шею и угодившей в кому. Она попросила у него денег. Корф дал, правда, сперва наорал на нее и выгнал взашей. Тогда Катя не знала, что у него был распорот бок после очередного покушения. Теперь ей холодно и она плотнее закутывается в одеяло. Он пришел через четыре дня и больше не уходил.
Катя достает из верхнего ящика старую книжку, добытую санитаром Вовкой, раскрывает посередине, где вместо закладки – некогда рыжая голова подсолнуха. Катя наклоняется к высушенному цветку, втягивает носом запах старой бумаги и тонкие отголоски лета. Прикрывает глаза. Она помнит их первые подсолнухи…
…Они провели на базе отдыха неделю. Семь потрясающих дней и ночей, наполненных только природой и друг другом. Их домик находился на отшибе, поэтому с отдыхающими они пересекались крайне редко, даже купались в укромном уголке. Только Катя и Корф. Оказалось, что ему нравится купаться голышом, а она и не представляла. Столько лет знала его, а он по-прежнему ее удивлял. Он плавал, а Катя загорала на песчаном бережку и любовалась его роскошным телом. Косая сажень в плечах, перекатывающиеся под загорелой кожей мышцы, упругая задница и сильные ноги. И все это идеальное тело принадлежало только ей.