На улице холодно и снег валит крупными хлопьями. Катя передергивает плечами от пронизывающего ветра, прячет руки в карманы брюк.
— За углом в метрах пятидесяти начинается тропинка, — говорит Вовка торопливо, прикрыв входную дверь. — Пойдете по ней через пролесок. Там недалеко и стоит машинка моя. Ключи внутри. Что уж поделать – такой я вот рассеянный, — и улыбается. — Водить умеете хоть?
Катя кивает.
— Тебя уволят, — говорит Катя хмуро. — Сестры сдадут с потрохами и уволят.
Вовка лишь пожимает плечами.
— Не велика потеря. Вы главное берегите себя.
А Катя порывисто обнимает его.
— Спасибо. И мужу моему лучше на глаза не попадайся. Он когда злой – буйный очень.
Вовка отмахивается. А Катя сбегает.
К дому Егора подъезжает, не таясь. Даже, если за ним и следят – вряд ли кто догадается искать Катю в видавшей виды «девятке». Сумерки молочным туманом стелятся впереди. В деревянном двухэтажном доме горит свет. Значит, дома. Это хорошо.
Катя тормозит у ворот, сигналит. Из калитки выходит Егор с ружьем наперевес. Внимательно осматривает машину, щурясь в свете фар. Катя гасит свет и выбирается из машины.
— Сбежала все-таки, — фыркает Егор и тут же уводит Катю с улицы.
У него в доме тепло и уютно, как-то по-особенному. Егор варит кофе, ставит передо мной большущую пузатую кружку Корфа с ароматным напитком.
— Ты же понимаешь, что я должен ему рассказать, — не спрашивает, утверждает. Катя кивает. — И он очень разозлится.
— Ну и пусть. Я не диковинная зверюшка, чтобы в клетке сидеть. Пусть и такой комфортабельной.
Егор фыркает.
— Упрямцы оба. Запереть бы вас вдвоем в такой клетке.
— Мы же убьем друг друга, — усмехается Катя.
— Это вряд ли, — не соглашается Плахотский. — Ладно, мартышка, дуй спать. И не думай, что сможешь и отсюда сбежать, — говорит серьезно, хотя в глазах по-прежнему искрится смех.
— Да я и не собиралась. Устала.
Егор провожает Катю до спальни, дожидается, пока она примет душ. Убеждается, что с ней все в порядке. И уходит лишь тогда, когда Катя начинает проваливаться в сон.
Корф приходит ранним утром, когда сонное небо только-только окрашивается розовым. Он стоит у окна, красивый и потерянный какой-то. Широкая спина затянута льном рубашки, волосы в идеальном порядке. Но все какое-то ненастоящее. Будто в совершенную обертку упакован двойник Корфа, а он сам запрятан где-то глубоко. И Кате отчаянно хочется растормошить его. Или хотя бы взъерошить волосы. И она поддается порыву. Откидывает одеяло. На цыпочках подкрадывается к нему и ощущает, как он напрягается. Хотя казалось бы, куда еще больше. Но он даже дышит иначе, когда Катя касается пальчиками его спины, пересчитывает его позвонки, щекочет шею и добирается-таки до черных с проседью волос. Ерошит. И он откидывает голову на ее ладонь, подставляет ее пальцам, позволяя гладить себя. Катя с удовольствием портит его идеальную прическу. И горячий комок поселяется в солнечном сплетении. И невыносимо хочется обнять его, прижаться всем телом, вдохнуть его аромат. И Катя утыкается носом в его плечо, втягивая терпкий аромат мужского парфюма без единой нотки смородины. Чужой запах. И Корф совершенно чужой. Когда он таким стал? Почему?
— Прости меня, — выдыхает Корф шепотом. Катя замирает и, кажется, забывает, как дышать. — Прости, что бросил вас. Я… — и голос его хрипнет, — я очень виноват перед тобой. И перед Машкой виноват. И я очень устал, Кать. И ты мне ничем не помогаешь. Воюешь со мной. Зачем?
Он смотрит на Катю, и она теряется под его внимательным взглядом. Что за глупости?
— Я не воюю, — качает головой. — Ты не прав.
Он улыбается. Большим пальцем проводит по ее щеке, обводит контур слегка приоткрытых губ. И целует. Мягко, едва касаясь губами. И Катя задыхается от его дразнящей близости.
— Выходи за меня замуж, — выдыхает в губы. И застывает, всматриваясь в ее лицо. А Катя отводит взгляд. Он хмыкает. — Почему, Катя? Ты всегда мне отказываешь. Почему?
Она пожимает плечами. Наблюдает, как на светлеющем небе рождаются золотые мазки встающего солнца. Катя с двенадцати лет мечтала, как выйдет замуж за Корфа. Тайком рассматривала модные журналы, представляя себя в роскошном свадебном платье. Катя наряжалась для него. Мама только радовалась, что ее любимая девочка так рвется быть леди. О, как она рвалась! Как старалась! И оставалась для Корфа лишь маленькой занозой, младшей сестренкой, Печенькой. Да кем угодно, только не возлюбленной. И она настолько привыкла к этой роли, что примерять другую не хочет. Не хочет играть в его жену. Ему бы идеально подошла Лилька.