Я помню, как Карина позвонила посреди ночи, взбудоражено говоря, что нашла Машку. Она трещала без умолку, а я не мог разобрать ни слова. Резко сел, улавливая самое главное: моя дочь нашлась.
— Где? — перебил тогда, не выдержав.
— В приюте Святой Марии.
Я не верил до последнего, что все оказалось так просто. Что мою дочь прятали там, где воспитывался я с Катей. Не верил, пока не увидел Машку собственными глазами.
— Если хочешь что-то надежно спрятать, — усмехается Карина, словно отвечая на мои мысли и воспоминания, — положи на самое видное место.
Не просто на видное место, а буквально под носом. А ведь я даже подумать не мог, что Машка может быть именно там. Я же бываю там дважды в месяц и последний раз был уже после исчезновения Кати. Она наверняка уже была там. И я наверняка ее там видел. Как так вышло, что я ничего не почувствовал? Не понял, не заподозрил? Что это, как не насмешка судьбы?
Маше сказали, что я хочу ее удочерить. Она не радовалась, отмалчивалась все время и смотрела исподлобья. А когда я договорился, чтобы забрать ее до оформления всех документов, заявила, что ее нельзя удочерять. Что она и не сирота вовсе. И мама у нее есть. И показала мне серебряный медальон на тонкой цепочке. Катин медальон с выгравированной золотом буквой «ять». Ей мама подарила, когда я вернул ее в отчий дом. А в медальоне Катина фотография.
— Моя мама обещала скоро приехать, — упрямится Машка. — И я буду ее ждать. И с тобой никуда не поеду.
Я держал в дрожащих пальцах медальон и чувствовал, как внутренности наливаются свинцом, и ярость растекается по венам раскаленной лавой. И я совершенно не понимал, что делать. Как переубедить Машу? И как понять, что она не играет? Что она действительно моя дочь? Впрочем, с последним все было просто – анализ ДНК развеял все сомнения. Но тогда на это нужно было время. А рисковать девочкой я не мог. Да и не верить Кате тоже не мог. Самым простым решением было просто привезти Машу к матери, но что-то останавливало меня. Поэтому я рассказал Маше нашу с Катей историю.
— Так ты тот самый Корф? — охнула она, дослушав меня чуть ли не с раскрытым ртом. Похоже, у меня карма такая, что незнакомые мальенькие девочки знают меня, еще и восхищаются, судя по интонации.
— Тот самый? — переспросил, уже ничему не удивляясь.
И Машка рассказала, как у нее однажды сильно разболелось ухо.
— Я тогда перекупалась в реке, — говорила Машка. — Мама меня выгоняла, но у меня была миссия: я искала русалок. Много ныряла и мне было весело. И мама сдалась.
— Еще бы, — фыркнул я.
Машка улыбнулась.
— Я и ее потом в воду затащила. Мы были настоящей командой: ныряли, потом грелись на солнышке, строили замок из песка и снова ныряли. И даже нашли на дне какой-то диковинный камень, пестрый и похожий на сердечко. Я его, правда, потеряла. Ревела, — Машка вздохнула. — Ну и донырялись мы, короче. Уже спать пора, а у меня в ухе – война целая, стреляют, аж жуть. И жарко невыносимо, и страшно, что мама в больницу повезет и там меня оставит. Но мама меня напоила горьким сиропом, — Машка скривилась, высунув язык. — И ухо закапала. Тогда хорошо стало, как будто море вместо войны. А потом мама всю ночь рассказывала смешные истории. О тебе. Как вы лазили через заборы воровать клубнику, а потом ты ей отдавал свою долю, и она жмурилась от удовольствия. И как мама с тобой хулиганила, отбирая велосипеды у домашних детей, и потом вы гоняли по дорогам. И как вам доставалось потом. И приходилось извиняться. Зато те домашние потом смотрели на вас с обожанием и давали покататься сами. Мама говорила, что так вы обрастали друзьями
— Все так и было, мышь, — соглашался я.
— Мне очень нравились мамины истории, — призналась Машка со вздохом, — но мама их так редко рассказывала. И я поняла: заболит ухо – будет история.
— Притворялась? — понял я.
— Ага. И мама верила, но недолго. Мне потом влетело. И в наказание мама меня отвела к жуткому доктору. Он у меня в ухе лазил, а у самого воняло изо рта. Гадость. Но, — она подняла вверх указательный палец, — зато потом мама мне каждый вечер о тебе рассказывала. Только она не говорила, что ты мой папа.