— Меня гораздо больше интересует, кто знал, что на конюшнях никого не будет, — выдыхает он сипло. — И из какого спектакля сие действие?
Катя смотрит вопросительно, пытаясь уловить нить его рассуждений. Он перехватывает ее взгляд.
— Но если ты сейчас здесь, жива и невредима, значит, пожар из другой оперы.
— То есть ты хочешь сказать, что Загорский тут ни при чем?
Он кивает с долей сожаления. По лицу видно, как ему хочется, чтобы все вышло не так. И чтобы Загорский был виной того пожара. Но только чувство фальши становится все ярче. Он снова врет? Где? Зачем?
— Ищешь повод убить его? — Кате вновь не удается ухватить мысль, а спросить прямо отчего-то страшно.
— А ты считаешь, у меня сейчас их недостаточно? — в хриплом голосе проскальзывает ярость, звенящая, как ложка по стенкам чашки. Он встает порывисто. — И я убью его, даже не сомневайся.
— Как графа? — и Катя успевает пожалеть о сказанном, когда Корф лишь усмехается в ответ. И мурашки колючками по коже.
А перед глазами у Кати то стылое утро похорон. Длинная процессия из скорбящих. Мрачный Марк, поддерживаемый Алисой. И Корф с бутылкой виски и шальным блеском в глазах. Он смеялся и паясничал. Мог бы, сплясал на костях графа. Но вместо этого он обнажал перед каждым их уродливую правду. Бил словами под дых каждому. И за всем этим прятал собственную боль, выворачивающую наизнанку. Катя видела ее в его потемневших глазах, в каждом его рваном жесте, ядовитом слове. В нем самом, трезвом как стеклышко. Слышала в сбивчивом дыхании, когда он подошел тогда к ней, прячущейся среди деревьев. И в каждом его прикосновении, диком, торопливом уже после, когда он увез Катю на своем «сапсане». В скорости и ветре, свистящем в ушах, треплющем волосы. И в той болезненной близости, сводящей с ума и выпускающей на волю дикого зверя, закованного человеческим телом.
А потом он двое суток молчал и пил. Кате с трудом удавалось впихнуть в него хоть какую-то еду. Уложить его спать вышло лишь на третью ночь. И то только рядом с собой. А ночью он плакал и скулил, как раненый зверь, метаясь на постели. И лишь давно забытая колыбельная о грустном клоуне разгоняла его кошмары.
Еще тогда Катя все поняла. А теперь, смотря в его серые, как грозовое небо, глаза просто убеждается, что оказалась права. Это он убил графа Ямпольского, по странному стечению обстоятельств моего отца и своего заклятого врага. И он не жалеет об этом.
— Я жалею лишь об одном, — возражает он Катиным мыслям, и она вздрагивает от его слов. — Жалею, что не сделал этого раньше. Жалею…
Он вздыхает и смотрит в окно. И молчание растекается по кухне горьковатым ароматом кофе. И остывший чай горчит, как этот разговор. Как это утро с привкусом сажи и дыма. Как вся их жизнь, перекрученная и вывернутая швами наружу, неровными, непрочными, с прорехами там, где должно быть зашито намертво.
И молчание тяготит, заставляет думать, вспоминать и бояться. И пальцы дрожат от необъяснимого страха, колющего затылок.
— Корф, — шепчет Катя, но ее шепот так громок, будто она орет во всю глотку. Он дергает плечом, но не смотрит на нее. И Катя выдыхает от облегчения. Слишком шумно. И Корф качает головой, перестукивает пальцами по стеклу. А Катя сжимает крепче чашку. — Где Маша? С ней все в порядке? Просто скажи…пожалуйста…
— Ты можешь позвонить и спросить сама, — он по-прежнему смотрит в окно. — Визитка на столе.
Катя находит ее осторожно берет. Шершавая, будто клочок из старинной книги. И на фоне свитков черным выведено: «Карина Корф», — и номер.
— Кто она, Крис? — буквы расплываются перед глазами. И в носу щиплет от накативших слез. — Кто эта женщина с твоей фамилией? Кто она? Почему ты доверил ей нашу дочь? Не мне, родной матери, а чужой женщине! — голос срывается от накатившей злости и обиды.
— Она не чужая, — ровно возражает Корф, обернувшись. — Она моя сестра. Моя родная сестра. Так уж вышло.
И усмехается уголком рта. Странно, дико и обреченно. А Катя чувствует, что еще немного и ее накроет волной обжигающей боли. У него есть сестра? Сестра, о которой Катя узнаю вот так, второпях, когда уже невозможно молчать?
Кате так хочется встряхнуть его, наорать, как он посмел ей врать! Он, кто требовал быть откровенной с ним! И горечь затапливает рот, комком застревает в горле.
— И…как, — сглатываю комок. — Как давно?
На большее у нее не хватает сил, но Корф все понимает. Прислоняется плечом к стене.
— Давно, Катенька. Очень давно, — и в его словах та же горечь, что мешает дышать и ей. — После возвращения с арены, Егор нашел его помощника. Мы встретились. Тогда, в клубе, где ты танцевала. Помнишь?