Завожу мотоцикл и рву с места. До места встречи всего пятнадцать минут. Но я выжимаю скорость до предела, заставляя стрелку трепыхаться на предельных цифрах. Мимо несутся машины, пешеходы шарахаются в стороны, когда я вылетаю на тротуары. Визг мешается со свистом ветра в ушах. А впереди серой лентой разворачивается шоссе: к промзоне, к Кате и ублюдку, которому жить осталось совсем ничего. И пальцы сжимаются на руле, и рев мотора разрывает мертвую тишину заброшенного завода. У старых железных ворот торможу.
Телефон оживает едва я глушу мотор. Пальцы дрожат, и в затылке неистовствует боль. И голос в трубке эхом отдается в висках.
— Ты как раз вовремя, — посмеивается Загорский. — Проходи, Самурай, не стесняйся. Седьмой цех. Зрители уже собрались.
Седьмой цех обнаруживается глубоко на территории: на массивных черных воротах белой краской выведена цифра семь, не спутаешь. Останавливаюсь, переводя дух, и на старой бочке у цеха оставляю мобильный телефон с включенным GPS – Майер с Плахой очень любят подобные штуки. Пусть ищет. Главное, чтобы успел.
Вдох. Выдох. Толкаю железную дверь, спрятанную внутри ворот. Та открывается легко. Дневной свет на короткий момент заливает темное нутро цеха, выхватывает ряды стульев и ринг в самом центре. Дверь лязгает за спиной, перезвон цепи и скрежет замка. Меня обыскивают: забирают второй телефон, документы, даже часы с запястья, — а потом резко толкают в спину – шагай. Дергаю плечом, но не двигаюсь с места. Ненавижу бесцеремонность. И ярость покалывает кончики пальцев. Сжимаю кулак. Сзади щелкает затвор. Усмехаюсь, делая шаг внутрь темноты. И прошлое напоминает о себе шквалом аплодисментов, звучащих в ушах, улюлюканьем и чередой лиц, скрытых полумасками. А затылок щекочет черное дуло автомата. Похоже, отпускать меня живым не намерены. Пусть. Главное, я заберу парочку жизней с собой. Это уж наверняка.
Останавливаюсь среди пустых стульев для зрителей. Они есть, но их немного. На самом первом ряду сидит Катя – я чувствую. А с ней мужик, по-хозяйски прижимающий ее к себе. И бешенство пульсирует в висках, перекрывает дыхание. Но в спину вновь толкают. И желание обезвредить мудака за спиной становится все острее. Одному Богу, если он, конечно, где-то есть, известно, каких усилий мне стоит сдерживаться.
— Ну что же ты медлишь, Самурай, — голос Загорского эхом отражается от стен пустого цеха: тягучий, липкий. От мерзости во рту становится горько, сплевываю под ноги. Куртка сковывает движения, и я стягиваю ее, оставляя на пустом ряду стульев.
Еще несколько метров, и я останавливаюсь напротив вальяжно сидящего Загорского. Одной рукой он сжимает пистолет, а другой – плечи Кати. Она не смотрит на меня, только на свои пальцы, теребящие шнурок на рубашке.
— Катя, — зову тихо. Она вздрагивает, как от удара и резко вскидывает голову, смотрит внимательно и ясно. Выдыхаю. С ней все в порядке, ее не тронули. И не тронут. Здесь и сейчас я поставлю точку в этом спектакле.
— Вот он я, — перевожу взгляд на Загорского, наблюдающего за нами с кривой ухмылкой на лице. — Ты звал, я пришел. Один, как и обещал. Что еще ты хочешь, Денис? Бизнес? Он твой. Катя? Ее я не отдам.
— Ты в этом так уверен? — насмехается он. — Я уже дважды забрал ее у тебя из-под носа. Ты не заслужил ее, Ямпольский.
— Не заслужил, — легко соглашаюсь я, слегка поморщившись. Не люблю все эти задушевные разговоры. — Но я ведь не для праздных разговоров здесь, верно? Давай уже все решим раз и навсегда.
— Самоуверенный, — он поднимается, щелкает пальцами и над рингом вспыхивает яркий свет. — Никогда не понимал, что граф в тебе нашел. В предателе, сливающем информацию конкурентам. В наглеце, что ломал все его планы.
Да уж, не повезло графу однозначно. Катю спас, от которой он хотел избавиться. Сперва маленькую продал, и плевать ему было, что с ней будет. Потом Загорскому отдал. До сих пор не понимаю, за что он ее так ненавидел. Смотрел ему в глаза, наблюдал, как он подыхает, но так и не понял. А умирал он медленно и мучительно, как те ублюдки, что много лет назад резали маленькую Печеньку, украв у нее почку. Я нашел каждого, кто выжил спустя столько лет. И каждому воздал по делам его.
И графу, который прекрасно осознавал, кто и за что вынес ему смертный приговор. К тому же я еще и выжил там, где граф мечтал меня сгноить. Потому что выжить там, где я в итоге оказался – кроме как чудом и не назовешь. И это чудо сейчас сидит перепуганная насмерть и что-то тихо шепчет. Ничего, Катя, скоро все закончится, и ты поедешь к Машке. А я…как повезет.
— Ты мне бой задолжал, Самурай, — кривится Загорский. Изгибаю бровь, но ничего не спрашиваю. Тот сам ответит. И он не медлит. — Твой последний бой, на который ты так и не вышел. Ни ты, ни твой соперник.