Напрямик? Пешком? То, что надо сейчас, чтобы привести в порядок растрепанные чувства.
— Останови, — требую излишне резко. Дима смотрит подозрительно.
— Тебе плохо? — в голосе беспокойство.
О да, мне плохо. Мне нереально плохо. Так, что аж наизнанку выворачивает. Но я лишь киваю в ответ. Дима сворачивает на обочину, тормозит.
Я выскакиваю из машины, глубоко дыша. Ищу взглядом скрывшееся за поворотом озеро. Перевожу взгляд на встревоженного Диму, замершего у капота. И в его взгляде читается понимание ситуации.
— Это как минимум глупо, — фыркает он, видимо прочитав в моем взгляде мое решение идти пешком.
— А как максимум?
— Как максимум – это полный идиотизм. Алиса, я не могу отпустить тебя одну в лес. Ты заблудишься.
— У меня навигатор есть, — достаю из кармана свой телефон. — К тому же, ты сам сказал, что мимо озера всего десять минут идти. Мне надо, понимаешь? Я по тропинке. А ты пока как-нибудь подготовишь Марка. Я не заблужусь, Дима.
— Надо было дать Самураю тебя везти, — усмехается он. А я лишь качаю головой. Крис бы не отпустил и так всю неделю сам не свой ходил, когда узнал. Рвался в туже ночь лететь к Марку, но Дима не говорил, где он. И Крис от каждого нового его отказа темнел лицом. Я опасалась, что он, как минимум, набьет морду Диме. Но обошлось. А вот со мной пошел бы, но черта с два даже из машины выпустил бы. Поэтому я наотрез отказалась, чтобы Корфы ехали со мной. Я должна была сама встретиться с Марком. Сама все ему рассказать. Сама пережить заново прежнюю боль, которая, казалось, давно зарубцевалась. Теперь же вновь давала о себе знать, распарывая старые шрамы.
— Но у меня одно условие, — хмурится Дима, недовольный собственным решением. — Ты сразу мне позвонишь. При малейшем шорохе или если встретишь хоть кого-то. Сразу. Поняла?
Киваю.
— И никуда не сходи с тропы. Она нигде не сворачивает и выведет тебя прямо к дому. И телефон не выключай. Здесь связь отличная.
Он провожает меня до тропинки и, когда его джип теряется из виду, сразу же звонит.
— Я уехал. Будь осторожна.
— Ну что ты как маленький, Дим, — возмущаюсь его навязчивому беспокойству. И ставлю телефон на беззвучный, прячу в карман.
Здесь в роще дышится легко и думается так же. И страх растворяется в шелесте березовых веток. И легкий ветерок тормошит волосы, обнимает, даря умиротворение. Полуденное солнце прыгает по зеленым листьям, будто в салочки играет, норовя проскользнуть сквозь густые кроны. Но вместо этого творит причудливые тени под ногами. А потом вдруг исчезает. И небо разбухает черной тучей. А у самого озера, возникшего ниоткуда: вот еще роща, тропинка вьется между деревьев, а тут раз и озеро, темной монетой упавшее под ноги, — меня настигает дождь. Неуверенный, он просыпается на землю редкими теплыми каплями. И небо громыхает раскатом, всполошившим стайку птиц за озером. А я стою на берегу, вдыхая пропахший грозой воздух, подставляя лицо колким каплям. И ощущаю, как улыбка скользит по губам. И первый летний дождь упрямо вымывает из души остатки страха. Так хорошо. Еще немного и можно будет идти. Но очередной раскат грома приносит собачий лай, и сильный толчок чуть не сшибает с ног. Взвизгиваю, отскочив в сторону, и тут же перехватываю тяжелые собачьи лапы.
— Джун, — выдыхаю, рассмотрев-таки накинувшегося на меня пса. Тереблю его за уши, целую в нос, улыбаясь. — Джун, поганец, как же ты меня напугал.
А пес норовит облизать меня всю, и я с охотой подставляю ему щеку. Смеюсь.
— А где же твой хозяин? — спрашиваю и ловлю на себе внимательный взгляд, от которого мурашки по коже. И Джун перестает приставать, отбегает в сторону, усаживается вдали. А я поднимаюсь и встречаюсь с пронзительным взглядом черных глаз.
Марк стоит в нескольких шагах, устало опершись на ружье, как на трость. Отросшие волосы стянуты в хвост на затылке, по заросшему щетиной лицу разбросаны шрамы, как осколки. Слегка склонив на бок голову, он щурится, изучая меня. И страх стягивает ледяными цепями сердце, замораживает все внутри, ворует дыхание. И я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. И они срываются с ресниц, смешиваясь с дождем, когда Марк вдруг широко улыбается, а недоверие в его глазах сменяется удивлением.
— Алиса? Ты что здесь делаешь? — и подходит ближе, словно не верит, что я действительно стою перед ним. — Это действительно ты?
А я не могу ничего сказать, лишь киваю. Да, это я. И как же невыносимо, что ты помнишь меня. Но какую? Что ты помнишь, мой любимый муж?