Рыжий упрямец молчал.
— Мой ты дорогой, ну что же ты, — запричитала летни. — Будто мы враги тебе какие. Всё-то у тебя в головушке перепуталось: кто родные, кто чужие. Да?
Хин мрачно взглянул на неё, и советчица тотчас нахмурилась, забормотала угрожающе.
— А это что ещё за взгляды? Ты, милый мой, так на меня не смотри! Ишь чего выдумал! Знала я твоего отца. (Мальчишка низко опустил голову.) Никогда не позволял он себе так посмотреть, чистая у него была душа, к людям тянулась. К добру, понимаешь ты? Мать всё нарадоваться на него не могла: совестливый, честный, послушный. Завсегда о ней думал, жили они ладно: она для него старалась, он для неё. Бывало посмотришь и вот вздохнёшь прямо: хоть бы мне счастье такое, когда детки свои заведутся. И никогда он не лгал матери, от неё не таился — всё расскажет и улыбнётся. Ты бы хоть приветливое слово сказал! Неужто же не стыдно тебе?
Хин тихо всхлипнул, но женщин это не смягчило.
— Расскажи мне всё, — потребовала Надани. — Я же знаю, что вы куда-то уезжали — я видела, как вы возвращались, из окна. Чем он тебе пригрозил? Что вы там делали с этим чудовищем?!
Мальчишка шмыгнул носом и размазал слёзы по лицу.
— Хин, так нельзя! — закричала женщина, поднимаясь из кресла.
Таната быстро, испуганно забормотала:
— Милая, тише-тише, спокойнее, всё хорошо.
— Именем Налиа, — хрипло выдохнула женщина, — как же я его ненавижу! Как ненавижу его! — она едва не завыла, но резко стиснула зубы. Судорожно втянула воздух. — Хин! Ты должен мне рассказать!
Мальчишка дрожал, слёзы катились по чумазому лицу, но он продолжал молчать и лишь размазывал грязь по щекам рукавом вамса, тёр кожу до красноты — будто одержимый. Надани часто задышала, пытаясь взять себя в руки. Летни испуганно переводила взгляд с сына на мать.
Госпожа Одезри порывисто сорвалась с места, схватила Хина за плечо, больно сдавила и потащила за собой. Няня бросилась за ними, что-то вереща. Не слушая её, Надани ветром промчалась по коридору, втолкнула сына в его комнату и крикнула со слезами злой обиды:
— Будешь сидеть здесь, пока не заговоришь! Хоть десять лет, слышишь?!
Дверь грохнула так, будто мир раскололся пополам.
— Почему это ещё мы должны играть для какого-то человека? — Хахманух выразил общее возмущение лятхов. — Беречь от гибели — да, помню, было такое указание. А вот развлекать…
— Я ему обязан, — спокойно сообщил уан, наблюдая за Ре и Фа, суетившимися вокруг виолончели. — А долги нужно отдавать, пока Дэсмэр не связала судьбы.
Круглые жёлтые глаза на выкате уставились на Сил'ан; все остальные чудовища делали вид, будто увлечены настройкой инструментов.
— И что он для тебя такого сделал? — строго спросил переводчик.
Уан отложил смычок, поднялся и подплыл к червю. Тот попятился, не позволяя прикоснуться к себе и таким образом успокоить.
— Не ревнуй, Хахманух, — ласково попросил Келеф. — Я нисколько не увлечён этим детёнышем — здесь совсем другое.
— И что же? — насупился червь.
Уан внимательно посмотрел в окно.
— Ты не задумывался о том, как неожиданно всё наладилось? — спросил он, наконец.
— Наладилось? — скептически хмыкнул переводчик. — Что-то я этого не заметил.
— А, — улыбнулся Келеф. — Однако, последний разговор со старейшиной пришёлся тебе по вкусу, да и голос у тебя не дрожал.
Червь переступил лапами, встопорщил гребень.
— Сущая правда, — вмешался Синкопа. — Я мимо пробегал и кое-что слышал.
— Ты ещё не лезь! — заворчал на паука переводчик, затем снова обернулся к Сил'ан. — Лучше стало, спорить не буду, да только прежде вовсе невыносимо было, а до хорошего ещё слишком далеко. И при чём тут человечий молодняк?
— После разговора с ним я неожиданно решился на поездку к Парва-уану, — спокойно выговорил Келеф.
Червь удивлённо и настороженно пошевелил хвостом.
— Я смотрел на стену во дворе, — продолжил Сил'ан, чувствуя его интерес, — но видел другую преграду, о которую можно было так же биться до изнеможения, но без всякого результата — преграду непонимания. Она казалась мне непреодолимой, — он помолчал. — Конечно, он всего лишь детёныш и способность объясниться с ним едва ли может считаться великой заслугой, но, как ни странно, то, что меня смог понять хотя бы этот маленький человек, убедило меня, что поймут и взрослые особи.
Хахманух пробурчал что-то неразборчивое.
— Ты прав: совпадения случаются, — с улыбкой заметил Келеф, — но после игры с юным героем — ты ведь помнишь игру? — я будто по наитию отправился в деревню, и, как теперь вижу, то был верный поступок. И сегодня разговор с Оруром ты тоже слышал.
— Скажешь, и это заслуга молодняка? — обиженно молвил червь.
— Заслуга моя, — уан хищно прищурился. — Только отчего же я раньше так не говорил?
— И отчего же? — немедленно полюбопытствовал Синкопа, прекратив перелистывать лапами ноты.
— Мне не хватало уверенных слов Дан-Зорё.
— Да, если уж маг судьбы сказал, что всё в порядке, это и в самом деле успокаивает, — бодро согласился паук и поманил к пюпитру драконикусов. — Бекара хорошо бы вынуть. Нам нужна вторая скрипка.
Злодеи переглянулись, посинели и вздохнули скромно.
— Ну что ж, — дружно сказали они, — надо — так надо, — и пошлёпали к выходу из залы.
— Хитро! — не удержавшись, похвалил Синкопу Хахманух, едва чешуйчатое семейство скрылось за дверями.
— Нам правда нужна вторая скрипка, — рассеянно откликнулся тот, перелистывая страницу.
— Так я прощён? — Келеф, проказничая, одарил червя колдовским взглядом из под ресниц.
Переводчик задумался.
— Помни, — наставительно пробасил он, — что молодняк есть молодняк. Ты и сам-то, пожалуй, не таким был, как сейчас. Вот и он разовьётся, окрепнет — совсем другим станет. Страшнее человечьих детей мало на свете существ. Моргнуть не успеешь, а они уже не такие, как про них думаешь, так что брось ты это баловство — добра не выйдет. Хотя в одном ты прав, что должным не остаёшься.
— Ты кое-что упускаешь из виду, — весело и легкомысленно ответил уан.
— Да неужели? — насторожился червь.
— Едва он переменится, как перестанет быть мне полезным, и мы пойдём разными дорогами.
— Вот это правильно, — повеселев, согласился Хахманух. — Так и должно быть, как заведено природой.
— Замечательно, — подытожил Синкопа, — только время идёт. Ну что, и дальше болтать будем или всё-таки репетировать?
Мост опустился и поднялся в последний раз, и раньше, чем Солнце добралось до полуденной вершины, старейшины всех деревней владения собрались на совет под навесами. Стражники, выдворенные оттуда, без удовольствия отправились искать тень в башенках. Те из них, кому повезло меньше, вынуждены были остаться во дворе и не подпускать к тяжёлым шкурам и полотнищам, скрывавшим собрание от чужих взоров, любопытных.
За навесами было так же жарко, как и во дворе, пахло пылью и несвежим мясом. Кто-то из воинов догадался принести крышку стола, найденную среди хлама, на ней и разложили карты. Света, сочившегося через щели между неплотно завешанными шкурами, старейшинам хватало, и всё же кто-то успел запалить факел, одиноко торчавший из покосившейся скобы в стене. К прежним запахам прибавился терпкий аромат дыма, благотворно подействовавший на людей — каждый из них, должно быть, вспомнил о привычных собраниях вокруг костра в родной деревне и успокоился.
Орур не стал заговаривать первым: хотя он и был молод, но достаточно знал нравы летней. Сейчас старейшины, наиболее честолюбивые и умом обделённые, должны были сцепиться в бессмысленной схватке за главенство. Следовало подождать, пока они накричатся и устанут — тогда и начнётся серьёзный разговор.
Он отошёл к столу, присел на корточки и принялся перебирать ворох карт — все их следовало изучить и свести в одну. Старики за спиной летня визжали, шипели, хрипели и брызгали слюнями. «Хорошо, что он нас сейчас не видит», — неожиданно подумал старейшина.