Следом гаснет свет.
Тусклые лампы под потолком мигают молочно-белым и исчезают в темноте, оставляя в глазах фиолетовые разводы. Я чувствую, как поезд сбавляет ход и переворачиваюсь на живот, вставая на корточки.
А вагон наполняет голубое сияние. Отпечатки ладоней на окнах, дверях, куполообразном потолке, кое-где на поручнях лучатся, как неоновая краска. Тусклый, тошнотворный свет бьет отовсюду, и в нем, как бактерии под микроскопом, копошится что-то живое.
В отпечатке совсем рядом с моей пяткой перебегают туда-сюда крошечные голубоватые точки, словно маленькие муравьи.
Что это за фигня?!
Живые, они живые! От их движения свет подрагивал, мерцая всеми оттенками голубого. Я подаюсь назад, не решаясь подняться на ноги, и мне кажется, что от отпечатков исходит мерное жужжание, как от телевизора или ноутбука, если он долго включен в сеть. Но это невозможно.
Невозможно!
Больше сотни отпечатков широких, сильных ладоней.
И мерзкое копошение внутри.
И мерзкое голубое мерцание.
Оно касается кожи и, кажется, проникает внутрь с каждым вздохом.
От панической атаки меня спасает остановка вагона. Поняв, что поезд больше никуда не мчится, я ощущаю какую-то безграничную эйфорию. И погружаюсь в абсолютную тишину.
- Ну, что, детка, кажется, у нас есть все шансы на победу. Даю десять к десяти, что ты выберешься из этого дерьма и встретишь утро в своей постельке, а?
Надо быть полной дурой, чтобы шутить в такой ситуации, но и другой я никогда не была. Схватив туфли, я возвращаюсь к началу вагона и дергаю ручку. Рельсы двумя серебряными кривыми уходят в темноту.
Первый вагон исчез. Отцепил балласт и свалил, сволочь!
Я вспоминаю парня со станции и методично разминаю фаланги пальцев – старая привычка, которая помогала снимать стресс. Мать, помнится, как-то пригрозила мне артритом в старости, но я с бравадой отмахнулась.
Старость? Увольте, какая старость!
Но почему-то именно сейчас дожить до морщин и седин мне хочется как никогда, поэтому я перекидываю ноги в пустоту и медленно спускаюсь. Шелковая юбка цепляется за гвоздь на лестнице, распарывая боковой шов до бедра и я, ругаясь, как полная идиотка, тянусь к разрезу и, теряя равновесие, падаю, больно ударяясь спиной о шпалы.
Тогда-то я и увидела ИХ в первый раз...
Глава 4
В сцеплении между первым и вторым вагонами стоят люди. Я вижу их нескладные фигуры в свете единственной лампы тоннеля, подвешенной высоко у потолка. Тусклое желтое пятно охватывает больше десяти человек, мужчин и женщин в потрепанных одеждах и без обуви. Они стоят неподвижно, не разговаривая и смотря строго перед собой.
После секундного замешательства, встаю на колени. Руки и ноги незнакомцев в местах, не прикрытых одеждой, шея и даже лицо – все покрыто рваными, похожими на мох, наростами. Они почти не светятся в темноте, но я готова голову отдать на отсечение, что так же, как и в отпечатках рук в вагоне, в них копошатся маленькие голубоватые комочки.
Паразиты.
Словно прочитав мои мысли, они снимаются с места. Всей массой, словно под гипнозом, шаг за шагом продвигаясь вперед, и щебенка тихо шуршит под босыми ногами.
Травля.
Слово возникает в голове само собой. Просто всплывает, как иногда бывает со старыми болезненными воспоминаниями. Вспыхивает на секунду и придает мне адское ускорение. Босиком, позабыв про лабутены и прижимая к груди чудом уцелевшую сумку, я бегу вдоль путей.
Удираю на пределе сил, босыми пятками по шпалам. Пару раз срываюсь, грязно матерясь под нос и молясь всем Богам ничего не подвернуть и не сломать по пути. Дыхалку как подменили.
Я, в отличие от Светы, не дымлю по пачке в день, предпочитая модный нынче девайс, но и марафоны каждый день не бегаю. Сердце стучит в ушах, кровь горячая и густая, приливает к щекам и я чувствую, как в груди разливается пожар.
А еще в тоннеле темно. Я в сотый раз жалею, что не поставила смартфон на зарядку, пока была у Виталика. Фонарик мне бы не помешал, и тут же отбрасываю эту мысль, ведь свет может привлечь преследователей.