— Зорькина?!
— А что? Он лучше, чем кто-либо другой знает дела «Зималетто», до последней цифры. И я тебе уже говорила, что он лучше меня.
— Ты можешь остаться.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что не хочу! Мы разведёмся, и я уйду.
— Вот как замечательно! Ну, беги. Беги, как заяц.
— Я не бегу. — Катя неопределённо махнула рукой. — Я иду вперёд.
— А показала налево, — съязвил Жданов.
Катя подняла на него тяжёлый взгляд.
— Не начинай опять.
— Не буду, — заверил он. — Я теперь права на это не имею. Кстати, как отреагировали твои родители?
— Почти так же, как и твои.
— Я своим ещё не говорил…
— Я сказала. — Она подняла на него спокойный взгляд, и Андрей замер перед ней, чувствуя себя кроликом, а не удавом. Непривычное чувство. А Катя продолжала спокойным тоном, хотя он отлично видел, с какой силой она стиснула руки. — Я заезжала сегодня утром к твоим родителям, и всё объяснила.
— Что объяснила?..
— Что мы разъехались. Я попыталась сообщить им эту новость, как можно мягче.
— И что, удалось?
Катя быстро облизала губы.
— Я очень старалась.
Андрей развернул стул, сел и сложил на столе руки, глядя жене в лицо. Даже наклонился к ней немного, Катя видимо занервничала и от стола немного отодвинулась. А Жданов поинтересовался:
— Скажи честно, ты специально всё это делаешь? Пытаешь вывести меня из себя настолько, чтобы я взял тебя в охапку и выкинул за порог? Да, Кать?
— Я пытаюсь облегчить твою жизнь, — разозлилась она. — На сегодня был намечен семейный ужин, если ты помнишь. И Воропаевы тоже приглашены. Я просто пыталась опередить события. Александра Юрьевича опередить пытаюсь. Через три дня Совет, этот вечер для него уникальная возможность посеять в Пал Олегыче толику сомнения. И не надо на меня так смотреть. — Катя старательно отводила глаза, но пристальный взгляд мужа нервировал. Она уже и от стола отодвинулась, и ногу на ногу закинула, и смотрела в окно или на стену, но Жданов не отводил глаз, и она всё сильнее нервничала. — Я не хочу остаться виноватой. Я всё это затеяла, и я буду виновата. И зря ты думаешь, что я не понимаю и не чувствую. Я не дам нам попасться на этой лжи. Всё это закончится, мы разведёмся, а дальше делай, что хочешь, и дели с Воропаевым, что хочешь, и играй с ним в любые игры. Но не в этот раз!
Жданов негромко хмыкнул, выпрямился, а сам к Кате с интересом приглядывался.
— Ну, и к чему ты, в итоге, пришла?
Она взглянула непонимающе.
— То есть?
— Ты тогда мне твердила, что эти три месяца изменят твою жизнь. И как изменили? Ты, как боялась всего на свете, так и боишься. Ты вернулась жить к родителям, в свою старую комнату. Вот-вот потеряешь работу. Что изменилось, Кать? То, что ты к родителям три чемодана новых шмоток привезёшь?
Она взглядом его просверлила.
— Тебя это уже не касается.
— Конечно, не касается! Я же пройденный этап. — Он рывком поднялся. — Мне отомстила, за всё отыгралась. Чья очередь пришла? Старкова? Как понимаю, он более крепкий орешек, раз ты его напоследок оставила.
— Выйди из моего кабинета, — глухо проговорила она.
Он не ответил, на самом деле вышел и дверью хлопнул. Да так, что Катя вздрогнула.
Весь день прошёл в нервотрёпке и ругани. Андрей устал объясняться с родителями, устал придумывать причины и доводы, устал врать и одновременно оправдываться за себя, и за жену. Но когда мама прямо его спросила: собираются ли они разводиться, промямлил что-то невразумительное, что родители почему-то восприняли, как безоговорочное «да», и всерьёз расстроились. Да ещё Ромка утомлял своими разговорами, пытаясь настроить его на позитивный лад. Говорил, что как только бумаги о разводе будут подписаны, он почувствует себя лучше. Едва ли не крылья за спиной обещал. Но Андрею было не до крыльев. Он поругался с Воропаевым, который пришёл под конец рабочего дня выяснять отношения и обличать его в нечестной игре, и, в отличие от других, совершенно не собирался ему сочувствовать. Сашка будто чувствовал, что его водят за нос, ему было абсолютно наплевать на рухнувшую личную жизнь Жданова, он хотел говорить только о предстоящем Совете, аудите, и без конца грозил. До тех самых пор, пока Андрей открытым текстом не послал его куда подальше. Воропаев обиделся, а точнее, затаил злобу, и ушёл, хлопнув дверью президентского кабинета и не забыв рявкнуть в приёмной на Клочкову.
Самой последней в этот день свои сожаления пришла высказать Кира. При этом так неумело прятала самодовольный блеск в глазах, что Андрею даже смешно стало. Говорила заученные, вежливые фразы, но ни тени жалости и сожаления в её голосе слышно не было. Андрей наблюдал за ней со скептической усмешкой, и когда Воропаева её заметила, всё же призналась: