- Вижу, что дума у тебя серьёзная, - женщина покачала головой и покосилась на бутылку, стоявшую на столе. – О чём, если не секрет?
Алексей помолчал. Они всегда были близки с матерью больше, чем с отцом. Тот вечно был занят, всегда в работе, хотя сына любил.
- Как-то неудобно сегодня за столом получилось. На Любу сорвался. Ляпнул не пойми что… Перед вами стыдно теперь, перед Валерией тоже.
- Сын, но ведь не нарочно. Люба перегнула палку - в присутствии посторонних людей говорить такие вещи. Вот и слетело с языка, бывает. Ты ведь не собирался её, на самом деле, из-за стола выгонять.
- Нет, конечно. Но сказал совсем не то, что собирался сказать. Правильно говорят: «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь».
Лидией Николаевна села на стул рядом с сыном.
- Лёша, а как вообще дела у вас с Любой-то? Мне показалось, что вы сердиты друг на друга. Или чего-то не договариваете. Не хочешь, не говори, это ваше личное дело. Но я почувствовала, что между вами словно черная кошка пробежала.
Алексей вздохнул, скрестил руки на груди.
- Верно, мама, верно… Ходит между нами чёрная кошка. Права ты была когда-то, поторопился я со свадьбой. Разные у нас с Любой взгляды на счастливую семейную жизнь.
Мать проницательно взглянула на него, но промолчала.
- Что думаешь делать, сын?
- Попробую всё исправить. А не получится, значит на роду мне такое написано. Любаша хорошая женщина, она заслуживает счастья, но, видимо, не со мной.
Лидия Николаевна поднялась:
- В семейных делах я тебе не советчик. Тебе решать. Не мальчик. Пошли спать, сынок. Утро вечера мудренее. Завтра что думаете делать?
- Хотели с Любой пройтись, погода прекрасная. В парк городской заглянем. Вечером по гостям – бывшие однокашники давно звали, ждут. И Михаил, и Ромка… Обижать не хочу. Поэтому будем ходить с визитами. У меня тут ещё одно дело есть, хочу на кафедру свою заскочить, поговорить кое с кем, - последнюю фразу он добавил в задумчивости, словно сомневаясь, говорить ли её.
- На кафедру? – Лидия Николаевна удивлённо и одновременно радостно посмотрела на сына. – Это то, о чём я думаю?
Алексей кивнул.
- Да, мама. Хочу перебраться к вам поближе, вы у меня одни, время тяжелое, а врачи везде нужны.
- Подожди, сын, а с женой ты обсудил этот вопрос? Как же она?
- Мама, я не хотел, чтобы ты думала, что я готовлю «пути к отступлению». Но, не буду скрывать, что это так. Я устал от ожиданий, устал от неопределенности. Да и от обмана устал. В конце концов, я всего лишь узнаю, готовы ли меня взять на должность хирурга, если надумаю. За спрос денег не берут.
- Да, Лёша, я поняла. Но мой тебе совет, скажи о своих планах Любаше.
Алексей нахмурился.
- Знает она, мама, о моих планах. Давно знает. Если человек хочет свободы, разве я вправе его этой свободы лишать?
Он убрал бутылку со стола, сунул тарелку в холодильник.
- Пойдём, мама. Всё будет хорошо.
Алексей улыбнулся Лидии Николаевне, они вышли, мужчина тихонько открыл дверь в свою комнату…
Глава 116.
Баба Нюра полулежала на кровати в своей «лубяной избушке», как прозвали они маленький летний домик, выстроенный Павлом Ефимовичем на их большом земельном участке.
Входная дверь была открыта, в неё было видно, как по участку проходит то Полина, хлопочущая по хозяйству, то старший сын, опять без перерыва стучащий топором или молотком.
Вздыхая, она ворочалась с боку на бок, всё пытаясь удобнее пристроить на кровати больные ноги, но это не получалось. Как только удавалось утихомирить боль в одной ноге – начинала ныть другая.
Августовские дни радовали стойким, почти летним, теплом, хотя ночами уже чувствовалось приближение сентябрьской прохлады. Подкрадывалась осень. Незаметно, исподволь, то и дело оставляя в природе пока ещё едва уловимые отметки о своём присутствии.
Они были незаметны городским жителям, но ей, всю свою жизнь прожившей «на земле», эти отметки были хорошо знакомы.
Появились опята в перелеске – лето закончилось… Да и вправду говорят: в августе до обеда лето, после обеда – осень.
В этом году снова не дождались они городских гостей. Очень хотелось увидеть младшего сына, Виктора, невестку, внучек…
Вера уже студентка, Надюшке исполнилось пять.
Иногда она получала от Веры письма. Это были особые, радостные дни.
Получив письмо, она разворачивала лист и, подслеповато щурясь, принималась медленно читать написанное. Очки она категорически не признавала, хотя вынуждена была осознавать, что с годами зрение её стало хуже. В конце концов, дети чуть ли ни силком отправили её к окулисту, и очки были куплены.
Но упрямая старушка их всячески игнорировала, пользуясь «окулярами», как она их презрительно именовала, исключительно в полном одиночестве, когда её никто не видел.