С этими словами брат Николай ушёл.
Так началась послушническая жизнь Дмитрия в монастыре.
Пронзительный звук колокольчика становился всё ближе, в дверь постучали. Дмитрий привычно посмотрел на часы – половина шестого утра.
Он уже усвоил, что монастырь – это некое подобие армии, только намного строже. Чёткая иерархия, следование уставу, жизнь по расписанию. Отличие в том, что жить в эти условия идёт человек добровольно. Как он.
Ночной дежурный, брат Афанасий, степенный и важный от порученного ему дела, каждое утро обходил двухэтажное, местами ещё не достроенное, здание, постукивая в двери келий.
Он яростно тряс колокольчик, словно пытался извлечь из него ещё более громкий звук, хотя, если честно, звон и так стоял такой, что поднял бы мёртвого из могилы.
Утренний подъём давал минут тридцать на быстрое одевание и приведение себя в порядок.
Умывались на первом этаже, где были рукомойники, такие же, какие когда-то Дмитрий видел мальчишкой в пионерских лагерях, только вода наливалась в ёмкость ведрами, вручную. Следил за наполнением рукомойников специально назначенный послушник.
Быстро умывшись, Дмитрий приготовился идти на утреннее молитвенное правило: определённый список молитв, которые по очереди читают те, кто умеет хорошо читать на церковно-славянском. Дмитрий читал уже вполне сносно, а главное – у него получалось это делать быстро, поэтому ему всё чаще поручали роль чтеца.
Но в этот раз он даже не успел выйти из кельи, как здание неожиданно огласилось пронзительным воплем.
Выскочив в длинный коридор, Дмитрий увидел отца Анастасия, победно потрясающего пустым ведром.
Перед ним, вымокший до нитки, стоял брат Алексей, самым большим искушением которого была страсть спать долго, а главное – беспробудно.
Игумен уже не раз при всей честной братии грозил тому всеми карами небесными, но организм брата Алексея был непреклонен.
Он усыплял его надолго и погружал в сон так крепко, что инока иной раз действительно невозможно было добудиться.
Вот и в этот раз, сладко сопящий во сне, брат Алексей даже не пошевелился от пронзительно звонящего колокольчика Афанасия, хотя тот, зная о прискорбной особенности Алексея, зашёл к нему прямо в келью, и принялся трясти колокольчиком у того над самым ухом.
Однако положение дел это никак не изменило: Алексей спал, как младенец.
Афанасий обиделся.
То, что он в очередной раз не смог добудиться собрата, повергло его в уныние, поскольку его репутация дисциплинированного звонаря и дежурного в который уже раз за месяц оказалась под угрозой.
Афанасий понесся в келью к игумену и доложил, что его усилия по пробуждению инока Алексея бессильны, и он умывает руки.
Отец Анастасий спокойно кивнул, потом вышел из своей кельи и спустился на первый этаж. Самолично набрав ведро холодной воды в рукомойнике, он снова поднялся по лестнице - к келье крепко спящего Алексея.
Позади него семенил побледневший Афанасий, понимающий уже, что, видимо, зря он нажаловался настоятелю.
Игумен широким жестом распахнул дверь в келью и невозмутимо вылил на сладко похрапывающего Алексея ведро воды.
Вдруг очутившись в холодной луже, тот проснулся мгновенно.
Заорав, он спросонок подскочил и треснулся головой о пустое ведро в руках настоятеля.
Ведро глухо звякнуло.
Заорав ещё громче, брат Алексей очнулся, наконец, от сна и, поняв, что произошло, бегом выскочил в коридор.
Отец Анастасий всё также невозмутимо вышел вслед за ним из кельи, внушительно потряс пустым ведром перед носом у мокрого с головы до ног брата Алексея, с которого струями стекала на пол вода, образуя на старом линолеуме большую лужу, потом вручил пустое ведро остолбеневшему брату Афанасию.
Затем игумен торжественно удалился, так и не произнеся ни единого слова, а повыскакивавшая из келий братия принялась хохотать.
Мокрого брата Алексея монахи по очереди хлопали по плечу, и со словами: «Прости, брат!», сгибались пополам от смеха.
Дмитрий хохотал вместе со всеми.
Его келья находилась поблизости, и он наблюдал сцену со стороны, но произошедшее было настолько комичным, что даже суровый, вечно молчавший отец Викентий улыбался в усы, боясь громко расхохотаться, как остальные.
Афанасий очнулся, наконец, от своего столбняка, торжественно внёс пустое ведро в келью, и водрузил его на тумбочку у кровати - в виде символа перевоспитания брата Алексея.
Монахи захохотали ещё громче.
Веселье продолжалось и за завтраком, когда кто-нибудь из братии, посмотрев на переодетого и умытого Алексея, уныло размазывающего по тарелке кашу и переживающего утреннее происшествие, невольно улыбался чуть не в тридцать два зуба.