Уходит раньше, чем Питер успевает возразить.
Дома успевает наспех помыться и навести марафет, обещает злой как сто чертей маме объяснить всё позже и едет вместе с ней в школу.
С одной проблемой разобралась как минимум до конца дня, а вот вторая уже маячит около её шкафчика.
— Где ты была? Что случилось? — Эллисон выглядит очень встревоженной, а Лидия после всего, что узнала, не может реагировать на её беспокойство также, как раньше.
Раньше она думала, что это забота о друге, а сейчас в каждом жесте и слове Эллисон ей видится и слышится совсем иной подтекст. Ей кажется, что подруга пытается понять: пересекла Лидия черту или нет?
Сидя рядом на уроке истории, она ловит её взгляд, и вопрос, который мучает весь день, чуть не срывается с губ.
"А если бы переступила, что тогда? Ты убила бы меня, да, Эллисон?"
Лидия ещё никогда так не была рада забравшему от неё Эллисон Айзеку и Питеру, ждущему в машине возле школы. Она понимает, что вот так всё оставить не получится и рано или поздно им придётся поговорить обо всем честно, но сейчас Лидии не до этого.
Она смертельно устала за последние дни и хочет поскорее разобраться с воспоминаниями Питера.
— Так ты и правда вызвал уборщицу? — Лидия оглядывает сверкающий лофт и даже проводит пальцем по одной из полок.
— А ты что думала, я тут по воздуху летать буду? — он ведёт её к столу, на котором лежат когти Талии.
Утром Лидия взяла их в руки скорее по инерции, не особо осознавая, что они собой представляют, но сейчас... Сейчас буквально чувствует исходящую от них ауру сестры Питера, и снова касаться их ей совсем не хочется.
— Лидия, если ты будешь просто смотреть на них, истина тебе не откроется. Займись уже делом!
Она вздрагивает и смотрит на Питера. Он выглядит нетерпеливым и абсолютно безжалостным в отношении неё. Но... чего она ждала? С самого начала ведь была только инструментом для достижения его целей.
Она запуталась. Слишком много времени с ним и слишком близко. Ей нужно покончить с этим и оказаться как можно дальше. Тогда вернётся прежняя Лидия Мартин.
Нехотя она всё же по одному собирает когти в своей ладони. Касается их кончиками пальцев, сжимает в руках, прикладывает к ушам, но не слышит ничего. А Питер снова начинает нудеть над ухом, чем невероятно раздражает.
— Да тихо ты! — поддаётся импульсу и запускает когти в Питера, но промахивается, и те впиваются в деревянную балку.
И в этот момент Лидия начинает слышать. Совсем тихо, едва различимо, приходится подойти вплотную, и в этот раз коснувшись их пальцами, с Лидией происходит то, чего никогда не было раньше.
Она не просто слышит воспоминания Талии, она словно оказывается внутри её головы.
Это похоже на тот её недавний кошмар, но сейчас она прекрасно осознаёт, где она и что происходит.
Она, как и тогда, не может пошевелить телом, но в этот раз потому что оказывается внутри Талии в прямом смысле. Смотрит на мир её глазами, слышит мысли и чувствует всё, что чувствует Талия.
Они вместе смотрят на покрытый разноцветными листьями осенний лес, обе замечают фигуру молодого Питера в отдалении. Он держит за руку молодую девушку и, что-то увлечённо рассказывая ей, улыбается так чисто и открыто. Его глаза светятся искренностью, и Лидия ощущает внезапно подступившую горечь. Она не видела его таким, даже когда он приходил к ней видением прошлого.
Её чувства в миг сменяются беспокойством Талии, и Лидия пытается сконцентрироваться на ней. Талия наблюдает за ними издалека, не подходит, а те, рассмеявшись, оборачиваются и устраивают что-то вроде догонялок.
Девушка, в которую влюблён Питер, тоже оказывается оборотнем, но благодаря Талии Лидия понимает, что она отличается. Именно это и беспокоит его сестру.
Когда Талия концентрируется на его чувствах, Лидия хочет убежать. Потому что Питер не просто влюблён в эту девушку, он действительно её любит, причём очень сильно. Ради неё даже готов бросить свою стаю — свою семью. Всё ради того, чтобы быть с ней. Но когда Талия осторожно, чтобы не быть замеченной, переходит на девушку, то чувствует совсем другое.
Она просто играет. Питер для неё не более, чем ещё одна забава. Да, он нравится ей, но её интерес мимолётен, недолговечен.
Картинка сменяется одна за другой. Талия не один и не два дня наблюдает за ними, и когда от охоты и простых поцелуев под сенью деревьев они переходят к большему, Лидия умоляет её отвернуться.
Больше чем не видеть, Лидия не хочет чувствовать. Это беспардонно, это совершенно неприемлемо, это... больно. Она не хочет знать, чувствовать, видеть, как Питер ласкает кого-то другого.
Другого? Она же несерьёзно, да? Она не может его ревновать, они друг другу никто, и он ей даже не нравится.
В доказательство она поднимает голову, перестаёт жмуриться и натыкается на взгляд Талии, на её чуть насмешливую улыбку. Та словно смотрит на Лидию. Словно видит её в своих воспоминаниях несмотря на то, что мертва. Видит внутри своей головы.
Лидия узнаёт этот взгляд. Такой же был у волчицы, что защитила её в том кошмаре. Но... это невозможно, правда? Талия же не могла там оказаться, и тем более, зачем ей спасать Лидию?
— Ладно, может, и нравится! — Лидия сама не понимает, почему начинает плакать, но сейчас благодарна слезам, они застилают обзор и размывают картинку занимающихся любовью Питера и той девушки. — Всё равно это бессмысленно, уж ты-то должна понимать! — кричит, словно отвечает на немой вопрос Талии и чувствует, как земля уходит из под ног.
Она ещё глубже проваливается в омут, шею сзади начинает неприятно дёргать, словно её ранили, но Лидия не успевает подумать о боли, перед глазами новые картинки мелькают, только теперь она смотрит на всё происходящее со стороны.
Смотрит как Талия пытается уговорить девушку сохранить ребёнка, как предлагает место в своей стае. И та, как кажется Лидии, соглашается, но затем затвор перещёлкивается, и в новой сцене Талия едва успевает спасти ребёнка от неё.
Лидия прижимает руки к губам и не может поверить. Она чувствует всю ненависть девушки к своему только родившемуся ребёнку. Та ненавидит его. Ненавидит за то, что дитя, само того не зная, забрало часть её силы. Талия пытается объяснить ей, что это необходимо, но она не слушает. Она пытается добраться до ребёнка, даже понимая, что не сможет выкрасть его у Талии.
В конце концов, она обещает отплатить той за обман и уходит.
А Лидия неожиданно понимает, что может двигаться. Она стоит на пороге и смотрит, как Талия баюкает завёрнутого в розовую пелёнку ребёнка и плачет. Потому что понимает, что должна сделать. Потому что больно ей за них всех сразу, Лидия чувствует. Она подходит и касается плеча Талии. Смотрит поверх на мирно сопящую девочку и снова оказывается внутри чужого сознания.
Талия что-то делает с ребёнком, чтобы Пустынная Волчица, а именно так зовут ту девушку, не смогла её найти. А затем, уложив девочку на постель, идёт в комнату к Питеру.
— Прости меня... — Талия нежно гладит его по волосам, а затем резко вонзает когти в шею сзади, забирая воспоминания о Волчице, о ребёнке, обо всём, что произошло. — Так будет лучше, поверь, — целует его в покрывшийся испариной лоб и уходит.
Талия действительно хочет защитить Питера и ребёнка и только поэтому поступает так... Лидия чувствует и сама не может не плакать. Она может только удивляться силе духа той, когда человеческая семья забирает подкидыша из родильного отделения. Талия ни на миг не отходит от больницы, пока не убеждается, что с девочкой всё в порядке, и держится, пока не видит, как малышку забирают чужие люди.
Её родную племянницу.
Лидия плачет вместо Талии, которая только сильнее сжимает руки в кулаки.
Лидия понимает, что ей пора возвращаться, ведь она узнала всё, что хотела, но не знает, как. Питер её этому не учил. Он не говорил даже, что она способна на нечто подобное.
Она хочет спросить у Талии и понимает вдруг, что находится не внутри неё, а прямо позади. Лидия протягивает руку, но от её прикосновения Талия рассыпается пеплом, и это так страшно.
Страшно падать в пропасть, у которой нет дна. Страшно, что если не выберется, то умрёт вместе с Талией. Лидия понимает, что до этого всего ничего. Если не успеет выбраться — она труп. Боль прошивает всё существо.
— Лидия! — слышит откуда-то из глубины голос Питера и бежит на него, бежит что есть сил, а потом падает в густую вязкую тьму. — Лидия? Лидия, очнись!
Свет бьёт в глаза, а боли странно, но почти нет. И руки Питера, держащие её за плечи, тоже странные, все в чёрных прожилках, а на губах противный металлический привкус крови.
— Господи, Лидия, с тобой всё в порядке? Я уже думал, что не смогу тебя вернуть, — лицо Питера прямо перед ней такое обеспокоенное, очень знакомое, кажется, что-то такое она видела тогда, но голова словно ватой набита, и думать не получается.
Кое-как получается только пролепетать:
— Ты не просто дядя.
Эти слова действуют на Питера как разорвавшийся снаряд, и когда он отпускает руки, Лидия снова проваливается в ничто.