А в прошлый раз она разве ждала, когда откроют? Или же просто без стука вошла сама?
"Ты сможешь, Лидия. Разве может с тобой случиться что-то ещё страшнее нескольких дней голой в лесу?" — уговаривает сама себя и решается. Хватается рукой за железную ручку, пытается провернуть и первые пару секунд даже не чувствует боли. Только опустив глаза и увидев, что металл раскален почти добела, со вскриком отпрыгивает от двери и непонимающе смотрит на начавшую покрываться волдырями ладонь. Она будто в размерах увеличивается, набухает и пульсирует в такт сердцу. А в нос помимо тошнотворного запаха палёной плоти забивается ещё один — гари. Чем он становится сильнее, тем жарче вокруг. Словно перед ней ад разверзся, а ведь Лидия никогда не была верующей.
Звук разбивающихся окон оглушает, языки пламени пляшут, кажется, прямо перед глазами, но самым страшным оказываются крики. Поначалу Лидии кажется, что они везде, и она, опустившись на корточки зажмуривается, пытается закрыть руками уши и тут же с криком одёргивает раненую ладонь. Глаза нещадно щиплет от повалившего из окон дыма, размывает и без того ужасный обзор. Делает её ещё более беззащитной.
И в то же время что-то рвётся изнутри. Переламывает рёбра, передавливает гортань, и Лидии кажется, что она умрёт, если не выпустит это что-то на свободу.
Крик.
Оглушающий, выплёскивающий всю боль, весь страх и злобу. Долгий.
Она кричит, пока воздух в лёгких наконец не заканчивается, и чувствует, что снова жива. Пожар и крики никуда не исчезают, но ей становится легче определить, что люди, зовущие на помощь, находятся в подвале. Они умирают, сгорают заживо, пока она тут стоит и пытается на негнущихся ногах хотя бы шаг сделать.
Лидия сжимает больную руку в кулак, специально причиняя себе больше боли, и, довольная собой, чувствует, как по венам разливается адреналин.
Теперь она хоть на что-то способна. Теперь она бежит к двери и начинает обоими кулаками молотить что есть мочи, пытается вышибить дверь плечом, но где там. Лидия себя не под это затачивала.
Поняв, что с дверью ничего не выйдет, она спешит к маленькому подвальному окошку в надежде разбить и вытащить хотя бы детей, взрослые в такое всё равно не пролезут.
"Но детей, я должна спасти хотя бы их," — пульсирует в голове, и Лидия падает на колени, снимает куртку и, завернув в неё здоровую руку, замахивается.
— Это всё, конечно, очень трогательно, но ты опоздала на десяток лет, — низкий мужской голос раздаётся со стороны крыльца и разбивает собой очередную иллюзию.
Лидия застывает, ждёт, пока ночь снова сменится днём, пока дом, который только-только начинал полыхать, превратится в развалину, и продолжает стоять на коленях. Потому что голос уж слишком ей знаком, хотя она готова поклясться, что не знает, кому он принадлежит. Не знает, но что-то подсказывает ей, что лучше не поворачиваться. Лучше убежать что есть мочи.
— Твой побег ничего не решит. Лучше пойдём, поболтаем. Лидия.
Последнее с нажимом. Последнее приказом, и она против своей воли, словно марионетка, которую дёргают за ниточки, поворачивается, и в этот раз крик ужаса вырывается беззвучным. Потому что разом в миг понимает. Узнаёт его.
Того, кто последний месяц преследует её в кошмарах. Того, кого она сама освободила из могилы внутри этого самого дома.
Он не в плаще и не покрыт червями и налипшей землёй, но это всё ещё он.
Её кошмар наяву.
Картинки калейдоскопом в голове сменяются: танцы в школе, ужасный монстр, нападающий на неё на поле для лакросса, рисующий странные символы на доске мужчина, собственный День Рождения, на котором она подсыпала лекарства в пунш, и этот дом. Вырытая могила, зеркала и, кажется, там кроме них двоих был кто-то ещё...
— Не нужно так бояться, Лидия, я не причиню тебе вреда. Проходи, — мужчина встаёт у края двери и, вытянув руку, как настоящий джентльмен пропускает её вперёд. — Чаю не предложу, но… — протягивает фляжку с каким-то крепким пойлом, и Лидия, не задумываясь, делает несколько больших глотков.
Даже если там яд и она умрёт, всё равно. В горле настолько сухо, что каждый вдох забившимися осколками мягкие ткани вспарывает. Металлическим привкусом в желудке оседает.
— Кто ты такой? — севшим, не своим голосом спрашивает и вздрагивает от громкой ухмылки.
— Ты же знаешь, кто я, Лидия. Просто напрягись, и вспомнишь.
Рычажок внутри перещёлкивается, и её срывает. Лидия разворачивается на пятках и кричит-кричит-кричит:
— Ты мой кошмар! Это ты со мной сделал, это всё ты! — инстинктивно хватается рукой за бок. — Это из-за тебя я оказалась в больнице, потом в лесу, а теперь я схожу с ума. Или уже сошла? Я не знаю! Что тебе от меня нужно? Зачем ты делаешь это со мной? — не замечает, как подходит почти вплотную и, посмотрев снизу вверх на его лицо, тыльной стороной рот себе затыкает.
Потому что поза слишком знакомая. Потому что перед тем, как оказаться с ним так близко в полуразрушенной гостиной, она стояла и целовалась с тем самым парнем. Который на самом деле оказался галлюцинацией. Проекцией Питера Хейла в молодости. Именно с её помощью он и затащил Лидию к себе в дом.
— Хейл... — одними губами фамилию его проговаривает и силится вспомнить, почему это кажется ей таким знакомым.
А Питер тем временем с улыбкой наклоняется ещё ниже, своим носом её почти касается, но только затем, чтобы забрать фляжку из её безжизненно повисшей руки.
— Вижу, имя моё ты вспомнила, — делает глоток и усаживается на нижнюю ступеньку лестницы. — Это, — он обводит руками пространство, — то, что осталось от моего дома после поджога десятилетней давности. А это, — указывает на себя, — всё, что осталось от некогда уважаемой семьи Хейлов. Ну, почти всё. Есть ещё пара племянников, с помощью одного из которых ты вернула меня к жизни. Кажется, им наши методы не слишком пришлись по вкусу, и они уехали.
Скалится, глядя на Лидию, и, видимо, считает, что это смешно. Что всё, что он сделал — просто хорошая шутка. И искренне удивляется, почему никто кроме него не смеётся.
— Ну же, не хмурься. Морщины раньше времени появятся. Будет жалко такое симпатичное личико, — встаёт и хочет ухватить её пальцами за подбородок, но Лидия отскакивает, вжимается в дверь и сейчас как никогда в своей жизни чувствует себя ужином хищника.
Хищника, который прямо в двух шагах от неё загадочно улыбается и делает ещё глоток.
— Тебе не нужно меня бояться. Я не трону свою спасительницу... Пока что. Тем более, что есть ещё кое-что... — перехватывает её за предплечье, и Лидию поглощает животный страх.
Вместо запаха гари вокруг царит лёгкий аромат цветов и мужского одеколона, а могила до сих пор разрыта, и даже зеркала на тех же местах, в которых она их расставила, и это... Она словно теряет себя. Чем Лидия ближе к нему, чем сильнее его прикосновение внутрь неё проникает, тем меньше внутри Лидии Мартин.
А Питер словно считывает её эмоции. Хмурится, пытается докричаться сквозь пелену страха:
— Лидия, хватит уже бояться. Нам нужно поговорить!
— Отстань от меня! — его голос снова отрезвляет, и Лидия вырывается из хватки. — Никогда больше не приближайся ко мне, слышишь, никогда!
На пятках разворачивается и убегает, настежь дверь раскрывая, едва кубарем не покатившись с рассохшихся ступенек крыльца, снова бежит в лес и никак не может отделаться от ощущения, что Питер сейчас сорвётся и погонится за ней.
Загонит как добычу и сожрёт. Как будто только этого ждал. Планировал, а Лидия глупо повелась. Снова.
— Лидия! О боже мой, Лидия, что с твоей рукой? — кто-то перехватывает её в лесу, но вместо того, чтобы ударить, обнимает и гладит по голове. — Как ты меня напугала! Что с тобой случилось? Лидия? — Эллисон берёт её лицо в свои руки и обеспокоенно вглядывается. — Погоди немного, сейчас поедем в больницу. Тебе обязательно нужно обработать руку. Зачем ты снова ушла в лес одна? Я так волновалась!
Обычно немногословная Эллисон не затыкается до самой машины, а у Лидии в голове только одна мысль по кругу:
— Как ты узнала, где меня искать?
— Я... услышала твой крик, — Эллисон отводит взгляд и словно бы подбирает слова. — Связки у тебя, конечно, что надо. Никогда не хотела заняться плаванием или оперным пением? С руками бы оторвали.
— Боже, ты тарахтишь прямо как Стайлз, — Лидия болезненно хмурится и сворачивается на переднем сидении её машины.
— Да? Ну прости. Отдыхай, скоро будем в больнице.
— Не говори никому об этом. Я что-нибудь... что-нибудь придумаю.
Лидии невыносимо даже думать, что мама снова отправит её к психологу, а ребята будут смотреть словно на полоумную. Лучше уж выставить себя дурой, которая щипцами для завивки умудрилась обжечь руку, чем так.
— Хорошо, не буду.