Всю минувшую ночь, точнее, те жалкие четыре часа, что Юре удалось вырвать на сон у собственного давно вскипевшего мозга, ему снился… фитилек догорающей свечи, готовый вот-вот упасть в горячую расплавленную лужицу. И потухнуть. То была большая, высокая свеча – откуда-то он это знал. Но в эти мгновения она доживала свои последние минуты, ей осталось всего ничего – совсем скоро о её существовании будет напоминать лишь застывший воск, растекшийся по гальке и булыжникам, и черный уголёк поверх.
В этом странном сне врача окружал пустынный зимний пляж, сгущались сумерки, в ушах стоял шум разбивающихся о берег волн и завывающего ветра. В этом сне он, продрогнув до костей в своей куртке, сидел на камнях и не сводил глаз с маленького, слабого огонька, слышал потрескивание и понимал, что смиренно наблюдает не за фитильком вовсе, а за тем, как догорает его надежда и вера, как завершается огромный этап его жизни, умирает что-то, некогда большое и сильное. Ему в своем сне отчего-то было важно увидеть, как потухнет во ознаменование конца всему, что имело для него значение, этот фитиль. Чтобы встать, размять затекшие ноги и идти дальше. На поиски новой свечи, на поиски новых смыслов.
Огонёк всё горел. Минуты и часы сменяли друг друга, день сменяла ночь, порывы ветра пронизывали насквозь, но фитиль был словно каким-то невидимым куполом защищен. Яркое пятнышко становилось меньше и меньше, синело, но по неясной для врача причине продолжало жить – наперекор законам физики и логики.
Слабый, блеклый, но стойкий огонь отказывался сдаваться, боролся с обстоятельствами, противостоял всему миру, освещая тусклым светом Юрину темноту. Крохотный маячок, очевидно, решивший что-то важное доказать ему – сидящему рядом в терпеливом ожидании его погибели.
Надежда умирает последней?
Значит, сегодня её день.
Врач не хочет открывать глаза, признавать приход дня, который, клонясь к своему завершению, разделит его жизнь на «до» и «после». Грудь ноющими ощущениями отзывается на мысли об отлете. Он не может отделаться от тревоги – чувства, которое так сложно передать словами: что-то скользкое и вязкое в районе солнечного сплетения пускает свои щупальца дальше, в самую глубину, подкрадывается, медленно опутывая нутро, уверенно, не встречая на пути преград, просачивается в душу. Первобытный страх захлестывает, а ведь вокруг ничего не происходит: вокруг – утренняя тишина и умиротворение. Покой вовне и неодолимое, с каждым вдохом нарастающее волнение в смятении колотящемся сердце. Избавиться от этого ощущения Юра не в силах.
Сегодня случится то, чего могло бы, наверное, всё же не случиться, ответь она иначе, раньше, позвони она, услышь он хотя бы голос. В голосе – всё. Сегодня ему придётся подвести черту и перевернуть последнюю страницу истории прежней жизни, начать новую. Кажется, в ушах уже слышен тихий шелест бумаги. Вернувшаяся в тело после суток скитаний душа нашептывает врачу, что это – ошибка, возможно, самая большая на всём его жизненном пути. Но когда ты их уже столько наделал, когда страшные последствия обрушились лавиной, когда единственный путь к спасению, что ты видел, отрезан, очередную допускаешь равнодушно, не боясь расплаты. Всё равно ты уже мёртв, так какая разница?
За грядущую ошибку он уже расплатился наперед, авансом – потерянной своей внутренней свободой, потерей себя. Более важных ценностей до встречи с ней для Юры и не существовало.
Осознание бесцельности к этому моменту оконченной борьбы – не по его воле оконченной, по её – не покидает, лишь глубже пускает корни. Война эта велась на пределе и за пределом его возможностей, он шел к цели, перешагивая через самого себя, нёс потерю за потерей. Для того, чтобы на последнем рубеже прийти к пониманию, что всё было напрасно. Сегодня его всё еще настоящее станет лишь воспоминанием, его реальность размоется, исчезнет, вытесненная на периферию новой, еще более безразличной ко всему реальностью; сегодня фитиль догорит. А завтра она скажет «да» другому человеку, спасая свою семью.
…Первого числа ненавистного месяца Мои демоны взбесятся, Твои демоны взбесятся..
Всё без толку, всё напрасно. А мучительнее всего, вместе взятого, осознание, что Ксения не поверила. Всё теряет смысл без веры, абсолютно всё. Всё.
Всё…
Это всё.
.Скользкое чувство в районе солнечного сплетения усиливается с каждой новой минутой. Стрелки на настенных часах бегут бездушно, безжалостно, приближая час. Времени – всё равно, есть ты, нет тебя; оно – время, оно – вечность, и оно – утекает.
«Сегодня!»
От безумного темпа, который, стоило ей по утру разлепить веки, взяло и держит сердце, чернеет перед глазами. Откликаясь на завладевший нутром животный страх, оно шарашит буквально на износ. Ей бы остановить себя, присесть где-то, хоть перед собой притвориться, что пытается успокоиться, глубже дышать. Смириться уже, наконец, с неизбежным.
Она не может! Ксюша носится по люксу из угла в угол, словно по клетке, хочет распахнуть дверь, сорваться и бежать – хоть куда, вон отсюда! От этих давящих стен, потолка, от всего, что ей напоминает! Всё вокруг, всё, что есть, солнце, небо, запахи, весь отель, эта кровать, это чертово кресло ей напоминают! Юра всегда выбирал кресло – что здесь, что у себя! Теперь его место занимает медведь – потому что Ксюша мазохистка, да, поэтому. Сейчас она пытается довести себя до ручки, пропустить через себя всю грёбаную боль этого мира, умертвить ею сердце, душу и застыть. И медведь отправляется в кресло.
Молодец!
Завтра все изменится: завтра вместе с новым статусом она обретет и новый дом. Оставит это место, переедет к… мужу, окружит себя новой реальностью; со скрипом, с протестом, но привыкнет к иной роли. Думать о дне завтрашнем, о собственном будущем тошно, но Ксюша отчаянно пытается настроиться, уговаривая себя, как умеет.
Не уговаривается.
Куда бежать? Как спастись? Как пережить этот день? Доживет ли она вообще до его конца?
Громкий стук в дверь – что спасательный круг, брошенный потерявшему всякую надежду на спасение! А она идет ко дну… Смирившись со своей долей. И ей страшно! Еще вчера видеть никого не хотела, а сегодня ей нужен этот круг, нужен человек! Кто-то, кто возьмет её за руку и внушит ощущение, что она не одна! Обнимет и скажет, что всё будет хорошо, что всё наладится, что небо прямо сейчас не падает на землю, и жизнь продолжается, что её новый день – настанет!
Подлетая к двери, – плевать, кто пришел! – распахивает, встречаясь взглядом с мгновенно растерявшейся Комиссаровой. — «Слава Богу!» — И рта подруге не дает раскрыть, знает, что в глазах её сейчас – безумие, и это безумие Юльку напугает. Уже.
— Юль, как хорошо, что ты пришла! Мне так тошно!
Рыжая ведет себя странно донельзя: прячет что-то за спиной, переминается с ноги на ногу; на её лице, решительном каких-то пять секунд назад, вдруг проявляется смятение.
— Ксюх.., — мямлит она, глядя куда угодно, но только не в глаза, — Я тут… Я тут нашла кое-что во время уборки… Я думаю, ты должна увидеть… Я… Я так хочу тебя сейчас поддержать, но думаю, тебе лучше одной с этим остаться…, — речь сбивчивая, невнятная, — Что бы он не натворил, мне кажется, что… У него не было выбора… В общем, вот.
Поспешно закруглившись, горничная протянула подруге спрятанное за спиной письмо. Взгляд девушки мгновенно остекленел: сохранять под таким хладнокровие невозможно в принципе, и Юлька чувствует, как волосы на теле встают дыбом – второй раз за единственное утро.
— Что это? — прохрипела Ксюша, отказываясь фокусироваться на бумаге и уж тем более брать листы в руки, — Зачем?
— Я их стыбрила, и может быть твой отец меня теперь за это турнёт, — криво усмехнулась Комиссарова, — Ксюх, я клянусь! Я не знаю, о чём вы там с ним говорили, говорили ли вообще нормально, но не может такое написать человек, в котором кроме сочувствия нет ничего! Тут три листа!
— Какой человек?
Знает она, какой – нутром чует. И нутро, чуя, протестует, изображает амнезию: оно не готово к очередной порции пронзающей боли. Она ж просто перегорит, как лампочка, не пережившая очередного мощного перепада напряжения. Вспыхнет и лопнет. Инстинкт самосохранения даже не шепчет, он вопит, умоляет не заходить на новый круг, остановиться здесь и сейчас. Перестать себя истязать!