Муравейник живет – своей отдельной жизнью. Меняет чужие, иногда – навсегда. Кто-то из толпы этих суетящихся людей не вернётся сюда никогда. Думать об этом больно до рези в грудине, думать об этом не хочется, и Юра, настраивая себя на отлёт, вспоминает слова одного мудрого персонажа когда-то любимой книги: «Никогда – это слишком длинное слово».
Ксюша её тоже, оказывается, читала.
Удивительно…
А может и нет. У них всё же достаточно общего.
Часы ведут отсчет. Тот мудрый герой очень любил жизнь, любил её мгновения, наделяя каждое из них одному ему понятными высшими смыслами, и не любил часы. Любые. Не любил циферблаты, с чудовищным равнодушием сообщающие о том, как скоротечно время. И сейчас врач понимает его нелюбовь к этим механизмам, как, наверное, никогда раньше. Время – слишком ценная штука, но оно растрачивается впустую, улетает в форточку. И об этом всякий раз, когда на них взглянешь, напоминают часы.
Стрелки бегут неумолимо, отсчитывая минуты до конца часа, дня; отсчитывая нашу жизнь. Желая исправить страшные ошибки, мечтаешь перевести их назад лет эдак на пять-семь, но это невозможно, как невозможно и остановить мгновение. Время – безжалостно, беспощадно, и ему на простых смертных в целом и тебя, в частности, откровенно говоря, плевать.
В голове речитативом звучит саундтрек к их истории, их отношениям. Строчки всплывают в памяти, одна за одной оседая в сердце, разъедая его ржавчиной, пронизывая насквозь. Каждая из них – горькая правда, со смаком выплюнутая прямо в лицо: этой правде больно смотреть в глаза.
…Я потратил время впустую, наблюдая, как ты уходишь.
Я всё держал внутри. Ты всё держала внутри.
И хотя я старался, как мог, всё было напрасно.
То, что раньше так много для меня значило, станет лишь воспоминанием –
О времени, когда я делал всё, что было в моих силах*.
Всё, что до сих пор так много для него значит, рано или поздно станет лишь воспоминанием о том, как он делал всё, что мог. Всплывёт яркой или потускневшей картинкой перед глазами, кольнет нутро. Всё весомое, всё существенное останется в прошлом, стрелки бегут. Да, он старался, выжимал себя досуха, до дна; да, многого удалось достигнуть, но в итоге всё обратилось прахом. Ведь подаренным ему временем – и именно это она пыталась ему сказать – он распорядился не так, растратил его впустую. А потому какое вообще имеет значение, сколько усилий было приложено, если приложены они были не туда?
Как он должен был понять? Когда?
Эта песня написана про них. И сегодня звучит на бесконечном повторе в раздробленных, расчленённых, хаотично разбросанных по тёмным, пыльным углам кусочках когда-то цельной души.
Нутро съедает липкий, животный страх, вызванный растущей неуверенностью в собственном решении. С каждой новой минутой он становится лишь ощутимее, крепче оплетает душу своими гладкими, тонкими как нить паутины щупальцами, бежит по венам, леденя кровь. Всё, с ним происходящее, происходит, словно в замедленной съемке, весь месяц галопом несущееся время вдруг обратилось в жесточайший slow motion, а затем словно кто-то и вовсе поставил его на паузу. Шутки мозга: конечно, оно идёт себе и идёт, с каждой секундой приближая неизбежное.
— Будьте добры Ваш паспорт, пожалуйста, — приветливо произносит девушка за стойкой регистрации, ободряюще улыбаясь молодому человеку с обесцвеченным, словно покрытым тонкой коркой льда лицом, и получает в ответ тяжёлый непонимающий взгляд. Юра плохо воспринимает происходящее вокруг себя. Вроде бы к нему обращаются на родном языке, но он с трудом соображает, чего от него хотят.
«Что? Паспорт?»
Чувствует, что делает что-то не так… Умерщвленный накануне вечером, а утром все же выведенный в режим «авиа» смартфон жжёт ногу через плотную брючную ткань. Врач вырубил его, желая истребить, наконец, в себе это тянущее за все жилы ощущение пустого, никчемного ожидания, что преследует его денно и нощно. Он планировал вообще не включать телефон до покупки новой симки в нью-йоркском аэропорту, но десятичасовой перелет без музыки не выдержит. Звон в ушах усиливается, усиливаются помехи в голове.
Остатки воли собираются по крупицам.
— Поставьте чемодан на ленту, пожалуйста, — продолжает сотрудница авиакомпании, параллельно внося данные паспорта в компьютер. Она чем-то напоминает ему Ксению: цветом глаз и волос, тембром голоса.
Всё – так. Сейчас он всё делает – так! Да, пусть поздно, но он очнулся! Он всё же пытался! Всё, что могло быть – было ей сказано, всё, что могло быть для неё сделано – было сделано. Он пошел войной против себя самого, наступил на собственное горло, он в любом случае не в праве был чего-то от неё ждать, всё случилось именно так, как должно было случиться, как не могло не случиться. Лев остался глух к его воззваниям или и впрямь не видит выхода, свадьба состоится. Чему быть, того не миновать. Юра ненавидит это выражение за сквозящую в нем атмосферу безысходности, но… Бейся не бейся, а всё же иногда люди действительно оказываются заложниками патовых ситуаций. Иногда выхода и правда нет. Рано или поздно он сможет заставить себя принять этот факт.
Но осознание, что Ксюша, судя по всему, так ему и не поверила, не поверила в его готовность вырвать её из лап обстоятельств, в готовность ждать не поверила, не поверила в то, что нужна, придавливает к земле многотонным прессом, растаптывает, уничтожает, обращает в пепел и тлен надежду, веру и высшие смыслы. Под ним, над ним, вокруг него, в нём самом – пустая пустота. Вакуум.
«Что я должен был сделать!?»
Всё, что мог, сделал! Больше, чем мог! В состоянии захлёстывающего, прибившего ко дну отчаяния переступил через собственную запретную черту, немыслимо! В попытке её вытащить в буквальном смысле пошел на преступление, отдавая себе при этом полный отчет в том, чем это предложение в случае её согласия улететь с ним может обернуться для её семьи. Перешагнул через себя, через собственные пределы, разломал внутри все столпы до основания, камня на камне не оставил, в пыль там всё обратил!
А в ответ – «Прости». Ожидаемо, черт возьми! Как же иначе!? Надежды и так не было никакой, он был готов, пытался подготовиться! Но – спустя почти сутки глухого, и, кто знает, возможно, уже равнодушного молчания? «Прости» – и всё? И снова за свои баррикады, да, Ксения? Как это трактовать? Неужели от ненависти до любви и обратно и правда всего шаг?
Не всем такое по силам. Ему, как прямо сейчас показывает жизнь, точно не по зубам.
Врач не имеет ни малейшего представления, не понимает, искренним ли было сожаление в её «Прости», или сообщение это нужно было лишь для того, чтобы поставить жирную точку. Точкой оно стало в любом случае. Жаль, что он не слышал голоса, а видел лишь набор бездушных букв. В голосе – всё…
Шуршание принтера сообщает Юре о том, что билет выпущен. Спустя секунду документ вложен между страницами паспорта и возвращен мрачному владельцу, а чемодан, вес которого, как выяснилось, не дотягивает и до пятнадцати килограмм, – какая ценная информация! – уезжает по ленте в багажное отделение.
— Приятного полета, — снова улыбается девушка и добавляет зачем-то уже гораздо тише: — Не переживайте, всё будет хорошо!
Думает, наверное, что он до чёртиков летать боится.
«В другой жизни…».
.
.
Серый, переминаясь в стороне с ноги на ногу, терпеливо ждет, когда друг закончит с возней на стойке регистрации. Отказывается признавать, что вот сейчас – всё. Что на часах уже 16:05, еще пять-десять минут – и Юра скроется в коридоре из стекла, пройдет паспортный контроль, обернется на прощание, а может и нет, мелькнет спиной и исчезнет. Что, и это до дрожи больно осознавать, они вряд ли когда-нибудь снова встретятся. Может, разок, если вдруг один решит метнуться к другому в отпуск. Да и то…
У Юрца здесь совсем никого не осталось, ему здесь делать нечего.
В носу неприятно щиплет, щекочет, грудь наливается свинцовой тяжестью; перекрывающий пути воздуху ком подступает к горлу, и брови хмурятся, хмурятся, разрезая лоб складками. Навсегда Сергей ещё никого из живых не провожал. Нет, провожал, конечно, но то были не близкие. Близкие – это ведь совсем другое! Ты словно часть сердца от себя отрываешь и отдаешь тому, кто тебя покидает. Электронная почта, социальные сети, видеозвонки – фигня это всё, бутафория, не сравнимая с присутствием рядом. Не будет больше посиделок на кухне, разговоров за жизнь, совместного отдыха, прыжков на бандже в пропасть на спор, теплых объятий, энергии момента, футбольных матчей, клубов – хотя, что касается последнего, Юрец не фанат, так, за компанию. Некому будет выговориться – он только с ним себе мог такое позволить в определенной атмосфере: со школьной скамьи повелось, что все Серёгины секреты доставались соседу по парте. Всё, что ему осталось на память от Юры – цифровые фотки, винил и проигрыватель, которые тот отдал, ни минуты не раздумывая. И тысячи прожитых вместе мгновений.