Их общее, их одно на двоих, споткнувшись о порог новой жизни, осталось в прошлом. А будущее их – FaceTime.
Люди – эгоисты. Отпуская кого-то куда бы то ни было, они думают о том, как плохо им придётся без этого человека. А следовало бы думать о том, что лучше для уходящего в новую жизнь. Серега Юру не поймет, он по-прежнему убежден, что не в Штатах счастье, но глядя на хмурое лицо врача сейчас, на его потерянный, выцветший вид, хочет верить, что все же в Штатах. Пусть хоть там его найдет, если здесь не сложилось. Всё успокоится, заживет, забудется, перемолется. Учеба затянет.
Серый чувствует, что совсем расквасился. Нужно взять себя в руки – его кислая физиономия Юрцу совершенно ни к чему, и так вон сам не свой. Возвращается со стойки к месту, где они разминулись, а у самого взгляд по лицам блуждает, словно ищет кого-то. Ясно, кого. Нет тут её и не может быть, сам же сказал. И все равно – надеется. Надежда умирает последней – это про Юру, кому, как не Серёге знать.
«Может, надо было всё же написать ей? Зря послушал!»
Подошел, наконец, и замер в полуметре, внимательно вглядываясь в глаза. Слова ни к чему, Сергей уверен, что всё, что он хотел бы сказать, Юра прямо сейчас читает с лица. Так можно бесконечно долго стоять, не желая друг друга отпускать, но время пришло – пора.
— Ну что? Долгие проводы – лишние слезы, — протягивая руку для прощального рукопожатия, бормочет врач, и в этот момент Серому кажется, что земля под ногами разверзлась, — Дальше не провожай, я сам.
Что? Рукопожатие? Какое тут, к черту, рукопожатие!? Его сейчас разорвёт!
Не в силах сдерживать эмоции, Сережа, притягивая друга к себе за протянутую кисть, хлопает свободной ладонью по лопатке. Исходящего от Юры напряжения, кажется, хватило бы на весь аэропорт целиком. Если бы эту энергию можно было освободить, тут бы все полегли, все – живых бы не осталось. Такая концентрация на одного человека – это за гранью. В ухе – его глухая ухмылка.
— Береги себя там, — а в голову, как назло, больше ничего и не идет. Что еще сказать в такой момент? — Надоест всё – ты знаешь, что здесь тебя ждут. Я – точно.
«Ты – точно»
— Спасибо тебе за всё, Серый. Вообще за всё, — разрывает Юра объятия чуть погодя. — За то, что ты такой у меня есть. Бывай… Освоюсь и жду в гости.
— Тогда пока, что ли? — не верится, что всё. Вот она – та самая минута. Время пришло! Оно всегда – приходит! Сука! Кажется, кто-то сегодня напьется на своей кухне в гордом одиночестве – в дым, в стельку, в дупель, вусмерть; позвонит этой дуре и скажет ей всё, что думает, выскажется насчет этого её «игрался». И спросит заодно, как она смогла вот так легко отпустить. Попросит лайфхак на будущее.
— Пока…, — крепко сжимая ладонь, произносит врач. — Счастливо оставаться.
— Мягкой посадки. Иди…
Последний взгляд, последняя кривая усмешка, ладонь выскальзывает – и спустя мгновение Юра уже удаляется с перекинутой через плечо сумкой. Плечи расправлены, спина прямая, подборок поднят, но вокруг него – черная аура боли, настолько густая, что, кажется, можно потрогать, почувствовать её на подушечках пальцев. Еще пара секунд – и скроется из виду, свернет в зону паспортного контроля, растворится в толпе за стеклом. Сергей глядит ему в спину, провожает взглядом и, цепляясь за ускользающую возможность посмотреть на это лицо еще разок, все же окрикивает:
— Юрец?
Юра оборачивается у самого прохода.
— Будь на связи!
— Как самолет сядет. Куплю симку и наберу.
Таможня и зона личного досмотра пройдены в каком-то тумане; ручная кладь на плече, паспорт и посадочный талон в руке, чемодан в багаже. Пассажиры рейса, которым он летит, давно на борту. Все давно на борту. А он здесь – у прозрачной стены: следит за каплями дождя, мажущими по стеклу, смотрит на взлетное поле и не верит, что и впрямь собирается это сделать, что собирается пройти в самолет, занять свое место, позволить всему закончиться. Сердце возомнило себя бессмертным: шарашит, кажется, все двести в минуту.
Ожидание вылета – отдельная пытка, которую Юра с трудом вынес. Не помог приконченный в баре стакан виски, не помогли попытки выровнять дыхание, не помогло самоубеждение: не существует для него сегодня никакого способа избавиться от достигшей своего апогея внутренней паники.
— Внимание! Заканчивается посадка на рейс SU102 авиакомпании «Аэрофлот» до Нью-Йорка. Отправление рейса в 18-40. Опаздывающие пассажиры, пожалуйста, немедленно пройдите на посадку, выход A-03.
— Attention, please! This is a final boarding call for the Aeroflot flight SU102 to New York due to leave at eighteen-forty. All remaining passengers please proceed immediately to boarding at gate A-03.
Опаздывающие пассажиры – это, конечно, про него, про кого же еще? Это он – медлит; он выстаивает у стеклянной стены поодаль от ворот, руки за спиной; он нервирует бортпроводников, тянет время, размышляя, что делает не так в своей жизни, где оступается, где ошибается. Действительно ли в этом побеге – единственное спасение? Чего он не разглядел? До чего не додумался? Что должен был ей сказать, чтобы она поверила? Чтобы ответила по-человечески? Чтобы сейчас, в этот самый момент, по крайней мере, не чувствовать себя настолько паршиво, настолько пусто и безнадежно; настолько лишним в её жизни и никчемным – в собственной?
«...Она не поверила. Всё было напрасно. Выбора нет»
18:24
Но чутьё подсказывает, нашептывает другое: ничего конкретного, опять какую-то невнятную муть про совершаемую ошибку. Бред всё это – выбора нет, ошибки нет! Все эти нашептывания звучат, как чушь собачья, но меж тем скользкий страх сковал нутро, уже оплел внутренности, заставил оцепенеть мозг; вынуждает врача согласиться, расписаться в собственной беспомощности. Кровь встала в венах оледеневшей рекой. Если ошибки нет, почему настолько тревожно? Интуиция? Ему бы отсюда вон!
Прислушайся да услышишь… Глухие вопли нутра. Душа яростно протестует против принятого решения, кричит, что не нужны ему никакие Штаты, что не принесет ему счастья самая блестящая карьера, самый успешный успех, но в восьми тысячах километрах от неё. Умоляет развернуться и бежать прочь – через все кордоны.
А в голове совсем иное – в голове мантра, в голове уговоры: «Всё забудется, станет воспоминанием. Ты знаешь её всего месяц, всё скоро пройдет». Его аналитический ум требует перестать слушать сердце и не дурить. Ведь там, где заканчивается одно, непременно начинается другое. Как сказал один умник: «Конец свиньи – это начало колбасы».
Юре не до шуток. Совсем.
Девушка в форме авиакомпании, что сверлит его спину взглядом уже битые десять минут, не выдерживает и срывается со стойки у ворот в его направлении. Преодолевает двадцать метров за пять секунд.
— Прошу прощения, Ваша фамилия – Симонов?
«Нет»
Юра не хочет отвечать на вопрос. Нет, он не Симонов, они ошиблись, Юра – вовсе не он. Но из паспорта в его руке выглядывает корешок билета, сообщающий пристально разглядывающей его сотруднице авиалиний, что перед ней некто Yurii Sim… Пути к отступлению перекрыты, серо-зеленые глаза смотрят испытующе.
И врач неуверенно, с неохотой кивает.
— Тогда пройдите, пожалуйста, на борт, — её голос звучит откровенно нервозно. — Мы закончили посадку и готовимся к вылету.
— Да, минуту…, — бормочет он, тяжело опускаясь в ближайшее кресло в поисках опоры, — Минуту.