«Что я должен был сделать?»
— Вам плохо? — в вопросе проскальзывают нотки беспокойства: то ли от того, в каком их пассажир сейчас полетит состоянии, то ли от того, что он-таки задерживает вылет.
Юра отрицательно качает головой:
— Иду.
Ноги к полу приросли, мышцы превратились в вату, оцепенели; тело отказывается слушаться – теперь он ищет в себе силы подняться. К горлу подкатывает, мышление спуталось. Сердце рвётся в лоскуты, в душе одна за другой лопаются перетянутые струны, врач ощущает, как искажается восприятие реальности, как адекватность его покидает. Хочется вскочить, сорваться и куда-то бежать! Как обычно это делает она.
Никуда он не побежит. Нужно уметь смотреть в холодные глаза суровой действительности, уметь признавать поражения, принимать жизнь такой, какая она есть – со всеми ее вызовами, взлётами и крушениями. После падения в бездну ты или соскребёшь себя с камней, склеишь по кусочкам заново, выкарабкаешься и пойдешь дальше, или останешься там навечно. Или ты, или тебя. Пройденный много лет назад урок Юра усвоил хорошо.
Сумеречный взгляд в последний раз скользит вдоль коридора Duty Free, по столикам кафе, по креслам зала ожидания, по оживленной толпе у соседних ворот; останавливается на взлетно-посадочной полосе и выстроившихся в очередь, выруливающих «боингах». Уши прислушиваются к гомону голосов, к родной речи. Пальцы тянутся к болтающимся на шее наушникам, к кнопке play.
Совсем немного – и всё изменится. Мир не рухнет, небо не упадет на землю, конец света не наступит. Никто не умрёт.
Начнется новая жизнь.
В этой стране его больше ничего не держит.
«Что я должен был сделать?»
Первого числа ненавистного месяца Мои демоны взбесятся, Твои демоны взбесятся. Друг без друга нам лучше повеситься, Выйти в окно и без лестницы Спрыгнуть в туман. И я держусь еле-еле,Я разбит и потерян. В моем чертовом теле не осталось меня. Нам бы встречу в апреле и не в этом отеле, Но на самом-то деле –Это самообман. Но я скоро исчезну,Утону, кану в бездну. На прощанье свободу мне пообещай. Это все бесполезно, да и я не железный, К черту эту помпезность, Прощай.
18:31 Исходящий вызов: Юра
Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети
18:31 Исходящий вызов: Юра
Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети
18:32 Исходящий вызов: Юра
Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети
«Включи же телефон, чёрт возьми!!! Где ты!? Включи!!!»
Без толку! Всё на бешеной скорости несётся в тартараты!
Ксюша снова бежит. И снова, как это всегда бывает, когда она бежит, неважно, куда и почему, её действия бездумны, а в голове полный хаос, разброд и шатания. Сколько за несколько часов уже дел натворила, не сосчитать. Какое-то безумие! Умопомрачение! Это не с ней происходит! Она не уверена в себе: телефон отключен, и это пугает девушку просто до чертиков. Не уверена в том, что успеет. Не уверена, что он за эти дни не перегорел, что не проклял её – его упорное нежелание кого-либо слышать до панической атаки, до истерики доводит! Не уверена, что справится со сложностями и вызовами, которые непременно в ближайшем будущем обрушит на неё жизнь. Но времени на размышления, на то, чтобы остановиться, успокоиться и всё еще раз взвесить, у неё нет – абсолютно, у неё в запасе всего несколько минут.
Секунд!
В висках безостановочно стучат отбойные молотки! А вдруг это действительно, и впрямь – конец? Вдруг она уже опоздала? Можно ли опоздать, когда речь идет о чувствах? Может ли всё сегодня оборваться, не успев начаться?
«И ты меня прости».
Нет…
Нет!
Да.
Дождик моросит. В такую угрюмую погоду всё выглядит одинаково серым: длинный стеклянный фасад «Шереметьево-II», небо, лётное поле и самолеты слились в одно огромное пятно дымчатых оттенков. Юра смотрит на эту картину сквозь ресницы, отвернувшись от всего мира, ментально оградившись от него высоченной стеной. Не пытаясь различить нюансы. Всё, с ним сейчас происходящее, происходит в какой-то другой реальности: сумка убрана на багажную полку, ремень безопасности пристегнут, спинка кресла приведена в вертикальное положение. В этой, уже совершенно иной, реальности сквозь набирающий силу хард-рок в наушниках пробивается голос капитана воздушного судна.
«Добрый вечер, дамы и господа! Говорит командир корабля. От имени всего экипажа авиакомпании «Аэрофлот» приветствую вас на борту нашего самолета. Наш рейс выполняется по маршруту «Москва – Нью-Йорк», время в пути составит десять часов десять минут. Желаем приятного полета».
Стрелки продолжают равнодушно сжирать секунды, определяя, наконец, его будущее, а далёкий голос бесстрастно рапортует:
«Дамы и господа, говорит командир корабля. Мы получили разрешение на взлет. Прошу вас оставаться на своих местах с застегнутыми ремнями безопасности до выключения световых табло. Благодарю за внимание».
Жизнь тридцать лет пыталась врачу доказать, что иногда выхода попросту нет.
Там, над городским смогом, над толстым, тяжелым, сотканном из туч одеялом, – прозрачное, мирное небо. Вот где не бывает дождей и суеты, вот где время замедляется, а заботы и проблемы кажутся очень далёкими. Оказываясь высоко над облаками, ощущаешь себя парящим где-то между старым и новым. Выхода, может, и нет, но выбор – он есть всегда, и Юра снова его сделал – отчетливо осознавая последствия, кристально ясно видя исход. И слетевшее с катушек, словно бы бессмертное сердце, закончив свое трёхдневное безумное соло на барабанах, забилось, наконец, ровно.
18:45
Абсолютно пустая стойка у ворот А-03, погасшее табло и закрытый выход к «рукаву» сообщают запыхавшейся девушке о том, что она опоздала: прямо сейчас рейс SU102 «Москва – Нью-Йорк» готовится к взлёту, заняв свое место в длинной очереди из самолетов на взлетно-посадочной полосе. Несколько минут – и, взяв разгон, взмахнув серебристым крылом на прощание, лайнер поднимется в небо, унесёт его за тысячи и тысячи километров, в другой мир.
Лоб покрылся холодной, противной испариной, волосы липнут к коже; небольшой чемоданчик на колесиках в правой руке кажется неподъемной ношей, хотя пока она бежала – не ощущая времени, преодолевая одну очередь за другой, один кордон за другим, расталкивая и врезаясь в людей на последнем рубеже, не соображая вообще ничего, вообще! – совсем не чувствовала его вес.
Паспорт с вложенным в него билетом и американской визой, открытой еще со времен путешествия в Лос-Анджелес с её бывшим будущим мужем, выскальзывая из мгновенно ослабевших пальцев, падает на пол, но Ксюша этого даже не замечает: она – там, на взлетно-посадочной, в том самолете. С ним.
.
.
Девушка решилась на это безумие без раздумий; рванула из этих стен вон, стоило лишь осознанию, что она – свободна, настигнуть её! Безрассудно, стремительно сорвалась в никуда – стоило лишь папе, доведшему её своими признаниями до очередной внутренней истерики, завершить свой двадцатиминутный душераздирающий монолог о том, насколько же он сожалеет о собственной глухоте и слепоте.
Стоило ей лишь понять, что он отпускает её в новую жизнь:
— За меня не волнуйся, дочь, прорвёмся, я всё решу, даже не сомневайся. Больше эта семья нас не побеспокоит. А если врач твой тебе вдруг надоест, возвращайся. Ритку я только что уволил, новую найду, дам тебе попробовать силы замом, всему научишься. Прости меня, дурака старого… Совсем слепой стал, если б не Юрец, и не прозрел бы.
Помялся немного, вглядываясь в своего совсем ничего не понимающего, как воды в рот набравшего, перепуганного, ошалевшего ребенка, залез в карман и протянул кусок пластика:
— Да, дочь, вот это ему верни. Скажи, мне чужого не надо. Заработал честно, претензий нет. Да и лишними вам там точно не будут.
Каша-мала в голове, всё это слишком смахивает на белую горячку, подкравшуюся к ней внезапно, напавшую без предупреждения! Она бредит… Это стадия агонии… «Я всё решу…», …«не побеспокоит»…, …«врач твой»…, …«возвращайся»... «Прости». Карта? Отказался от денег? Почему?