12:01 Кому: Папа: Ты один? Я позвоню FaceTime?
12:02 От кого: Папа: Ну наконец, дочь! Звони!
Калейдоскоп выражений лица отца меняется с безумной скоростью, только успевай считывать: беспокойство, узнавание, облегчение, какое-то смирение и финальным штрихом – вполне добродушная ухмылка. Это из того, что Ксюша успела в его реакции разглядеть, а что там еще было – одному ему известно. От сердца отлегло!
— Привет, па!
— Кхм…, — прочистил голос Юра, — Добрый день, Лев Глебович. Как здоровье?
С учетом того, на каких нотах они расстались, с учетом того, каков именно был посыл оставленного Федотову письма, на резкое потепление чувств со стороны её отца врач не рассчитывал. Отпущенная на свободу дочь и возвращенная карта – еще не повод считать, что ты прощен. Опыт показывает, что на сто процентов с Львом нельзя быть уверенным вообще ни в чем. Отличное у него «знакомство» с родителями вышло, что ни говори. Излишняя прямота, в какие-то моменты граничащая с хамством, ложь, пусть и во спасение, но все-таки ложь; сорванные твоими усилиями планы на жизнь. Доказывай теперь заново, что тебе можно верить – и вообще! А впрочем – не будешь больше никому ничего доказывать: уж какой есть.
— Ну, здорово, молодежь! — безрезультатно пытаясь напустить на себя серьезный вид, поприветствовал их собеседник, — Юрец, ты мне зубы-то не заговаривай! Нормально здоровье, давно лучше не было! Что-то не вижу Статую Свободы на фоне… Или Empire State Building, на худой конец. Вы вообще где?
— В Москве, — девушка никак не могла справиться с расплывающейся от уха до уха своей улыбкой. Папа и впрямь выглядел отлично: не скажешь, что у этого человека в жизни есть хоть какие-то проблемы. Не скажешь, что он с состоянием распрощался или готовится к страшному разговору с Александром Петровичем – уже бывшим, видимо, партнером. Его хитрющая ухмылка сама за себя говорила, только ей до сих пор было невдомек – как!? Как он нашел выход!?
— Юра остался… Не полетел, — добавила она, слегка смутившись. Не полетел – в голове до сих пор не укладывается! И, кажется, ни капли об этом решении не жалеет: всё их утро на лице врача – умиротворение, уголки губ приподняты, а во взгляде – свет; от него за версту веет спокойствием и уверенностью. За весь их месяц она своего «склеротика» не видела таким ни разу. Самым разным, но таким… Нет, не видела. Маски нет, занавеса в глазах нет, он весь как на ладони! Сейчас её обнимает совсем другой человек.
Тепло-то как…
Выражение папиного лица стремительно изменилось: в глазах мелькнул явный испуг, очевидно, за неё, но уже спустя несколько мгновений оно вдруг озарилось неподдельной радостью – и опять за неё, за кого же еще? Может, самую малость и за себя – ребенок под боком всяко лучше ребенка на другом краю Земли. А еще Ксюша прямо видела, как в его голове с утроенной силой закрутились шестеренки. В папином мозгу явно запустился какой-то мыслительный процесс.
— Юрец, это правда? — прищурившись, уставился он на врача, — Что, неужто карьеру на любовь променял?
Юра почувствовал, как напряглись её плечи, спина, как крепче обняла за талию расслабленная до этого момента рука. Формулировки у Льва, конечно… Как всегда! В голосе Федотова по-прежнему сквозило недоверие и где-то даже пусть добрая, но насмешка. Оно и понятно: по словам Ксюши, для её отца никогда и ничего не было важнее самореализации.
Все мы разные.
— Уверен, оно того стоит, Лев Глебович, — ответил врач без обиняков, отвлекшись от собеседника на ту, ради которой отказался от перспектив. Когда рядом любимый человек, будущее предстаёт перед тобой в радужном свете – а детали его уже не важны. Вот его главная перспектива, его джекпот – сидит, смотрит прямо на него сияющими как два солнца глазами. Далёкий манящий свет в них прямо сейчас рвётся наружу, согревая теплом.
Ни малейших сомнений. Никогда.
— Не ожидал, конечно…, — задумчиво протянул Лев. — Хотя… Эта вон от отеля и статуса ради тебя отказалась. Скрещу пальцы, чтоб не зря, парень ты определенно неплохой. Хоть и с придурью. Но так даже интереснее…
«Все мы не без этого…»
— Па! Ты как всегда! — возмущенно воскликнула Ксюша, краснея, — Нет бы порадоваться за меня!
— Так а кто сказал, что я не рад? Очень даже рад! Нашел сапог себе пару – такую же, с придурью, — рассмеялся Федотов заливисто над собственной шуткой, — Шучу я, дочь, совет да любовь. За тебя теперь я могу быть спокоен! Наконец! И что? И впрямь не полетите?
Ксюша подняла голову с груди врача, вновь заглянула в глаза: ей было, в общем-то, всё равно: куда он, туда и она. Сейчас она готова была за ним хоть на край света рвануть, чувствовала себя так, словно ей море по колено, за спиной прорезались крылья. Но дома ведь тоже очень неплохо, всё своё, родное, и близкие рядом…
— Мы еще не успели обсудить этот вопрос, Лев Глебович, — повёл Юра плечами. Он и правда со вчерашнего вечера не возвращался к Штатам даже в мыслях, — Не думаю… Если только Ксении не захочется в жизни острых ощущений – ассимиляция штука такая, легко не будет.
— Чем же вы там таким занимались, что не успели обсудить первостепенные вопросы? — Лев снова попытался изобразить родительскую строгость, но выходило у него, честно говоря, неубедительно. Вместо ответа от дочки он получил опущенный взгляд и красные щеки, а на лице врача так вообще ни одна мышца не дрогнула, — Острые ощущения я вам и здесь могу обеспечить. Вы думайте там, конечно, сами, но недолго! Моё предложение всё еще в силе, — оседлал Федотов старого конька, — Теперь оно тем более в силе! Саныч после такого компромата меня трогать не рискнет – или прямиком на нары отправится. Разойдемся как в море корабли, без взаимных претензий, каждый при своем окажется. Если остаётесь, долю в отеле я у него выкуплю и клинику при нём построю, как планировалось. А в противном случае мне в это лезть никакого смысла нет. Ты пока выучишься, дочь, а ты, Юрец, и так шибко умный, справишься с возложенной на генеральную должность ответственностью. Думайте. Но побыстрее!
Слишком много всего случилось за одни сутки! Жизнь стоит прямо на голове, вверх тормашками, и явно пока не собирается возвращаться в состояние устойчивого равновесия – да что там устойчивого, хоть какого… Головы уже кругом идут, но оба всё еще пытаются удержаться на поверхности. Компромат? Отель? Клиника? Учёба? Генеральная должность?
Что!?
После долгой паузы, которая понадобилась обоим, чтобы попробовать переварить услышанное хотя бы частично, Ксюша всё же решилась подать голос:
— Пап, какого компромата? — Не воспользоваться внезапно нашедшей на отца болтливостью было верхом глупости, и она ей воспользовалась – к огромной радости Юры, который уже потерял всякую надежду когда-нибудь узнать, где же находился тот единственный для Федотова выход.
— А, не бери в голову, дочь, — отмахнулся отец, хотя по лицу его было видно: распирает человека так, что вот-вот лопнет, — Или заткни уши, я Юрцу расскажу.
— Ну уж нет! Я тоже хочу знать! Честное слово, мне все равно! — запротестовала Ксения, — Я счастлива – в день, который ненавидела! Давай, выкладывай уже!
Кажется, только дочкиной готовности слушать Лев и ждал: потому что лицо его вдруг приобрело характерное одухотворенное выражение, сообщающее собеседнику, что сейчас из него выплеснется всё. Врач сразу вспомнил, как гонял Федотова на тренажерах и аккуратно прощупывал почву касательно их с Нестеровым бизнеса. Тогда ему казалось, что из владельца отеля каждую кроху информации клещами придется тянуть, но он ошибся: остановить Льва было совершенно невозможно, и выражение его лица было в тот момент точно таким.
— Ну, смотри сама…, — театрально поджал губы Лев, готовясь торжественно предъявить миру джокера из рукава, — В общем, Юрец мне с неделю назад мозг-то всё-таки вынес, и я для успокоения совести нанял ищейку. Человек свой, проверенный. Вот он за пять дней на Нестерова-младшего такого нарыл, что у меня волосы на жо… на пятой точке зашевелились. Меньше, чем за неделю троих осчастливил, включая жену покровителя своего папани. Семейку эту каждая столичная собака в лицо знать обязана. И вот у курвы этой с Ванькой, похоже, давно уже мутки, уж слишком всё елейно на фото. Про Ритку молчу, затесалась, видать, сдуру. Турнул – сама виновата, мне предатели не нужны. Третью не знаю. Ну и всё. Я как эти фотографии увидел, сразу понял – вот оно! Вчера днем после твоего отъезда всё это добро Санычу отправил, а вечерком набрал и говорю: «Полюбовался на кобеля своего? Дочь в истерике, свадьбы не будет, говорю, мы, Федотовы, подобного отношения к себе не потерпим! Сделку разрываем по-хорошему. Если у тебя появятся ко мне претензии, если только мне доложат, что ты хочешь моей шкуры, если вдруг найдут мой труп или объявят пропавшим без вести, мой человек отправит все до одной фото прямиком в прессу – жёлтую, белую, какую пожелаешь, – накинутся, как стервятники. И тебе конец. Тебя самого не найдут. Хочешь совет, говорю? Соглашайся! Ну, Саныч и согласился, ему жить хочется не меньше моего».