Наконец Джулиан отстранился и встал, протягивая мне руку.
― Если у нас есть вечность. Нам, наверное, стоит начать разбираться с нашим дерьмом прямо сейчас. ― Его легкая усмешка заставила мое сердце подпрыгнуть. В его глазах все еще плескалось чувство вины, но это было уже начало. ― Думаю, нам нужно поговорить с моей семьей.
Я кивнула, крепко сжимая его пальцы, но успела сделать всего один шаг, как меня осенило.
― Твоя мать.
Джулиан был абсолютно неподвижен.
― Она знает. ― Я была слишком ошеломлена, чтобы осознать это раньше.
― Остальные тоже узнают, ― мягко сказал он мне. ― Они почувствуют запах. Может быть, услышат сердцебиение.
― Похоже, вечность не предполагает никакого уединения, ― проворчала я. На этот раз он действительно рассмеялся, и последняя тяжесть между нами исчезла.
Он шел за мной по лестнице, все еще оберегая, несмотря на то, что мы узнали. Как только мы вышли на палубу, послышались громкие голоса.
― О, отлично, они ссорятся. Как необычно.
Джулиан ничего не сказал, а просто остался стоять рядом со мной. От него исходила настороженность, более сильная, чем когда-либо прежде, даже когда он пытался сдерживать ее.
― Если ситуация станет опасной… ― Он сделал паузу, чтобы сделать глубокий вдох, прежде чем повернуться ко мне лицом. ― Я не хочу говорить тебе, что делать.
― Но ребенок, ― озвучила я то, что он не сказал, и он кивнул. Привстав на цыпочки, я еще раз подставила ему губы, прежде чем мы присоединились к остальным. Его губы прильнули к моим, поцелуй был быстрым, но обжигающим. Я вздохнула, когда он выпрямился.
― Что-то случилось? ― спросил он.
― Просто интересно, нормально ли это ― так заводиться от того, что ты ведешь себя как крутой папочка.
Он издал низкий рык, и у меня подкосились колени.
― Заранее прошу прощения, если я буду вести себя немного…
― Все в порядке, ― сказала я, прижимая одну руку к животу. ― Я чувствую то же самое. Если бы кто-то попытался причинить боль… ― Я практически подавилась словами, просто подумав об этом.
Его голова склонилась в знак торжественного согласия.
― Когда я узнаю, кто отдал эти приказы, они будут мертвы, ― сказал он едва слышным шепотом, несмотря на смертоносное обещание.
Я не пыталась переубедить его.
― Они знают, кто это был? ― спросила я, когда мы наконец добрались до большой зоны отдыха на передней палубе. Ветер трепал нас, пока судно мчалось в неизвестном направлении. Прежде чем он успел мне ответить, нас окружили.
― Слава богам! ― Жаклин бросилась вперед и обняла меня за шею. Она отстранилась ровно настолько, чтобы сжать мои предплечья руками в перчатках. ― Тея, ты… ― Она замолчала, удивленно глядя на нас обоих.
Я поднял глаза на Сабину, удивленная тем, что она не рассказала о новостях. Ее лицо оставалось совершенно нечитаемым.
― Что? ― Себастьян подошел к ней, держа в одной руке бутылку виски. Но как только он приблизился, его лицо озарила широкая ухмылка. ― Полагаю, это официально. Кое-кто выбыл из конкурса.
― Я уже несколько месяцев, как выбыл из конкурса, ― кисло сказал Джулиан.
Но Себастьян толкнул его локтем ― жест был чисто мужским.
― Я имел в виду Тею.
Джулиан зарычал, но его брат только рассмеялся.
― Значит, это правда. ― Жаклин снова обняла меня, а остальные присоединились к нам, каждый по очереди выражая свое удивление и поздравления. Даже Торен, обычно такой тихий, улыбнулся своей задорной улыбкой.
Только один человек не подошел к нам, и через мгновение она громко прочистила горло.
― Хотя ребенок ― это хорошая новость, ― сказала она, ее голос был таким же резким, как ветер вокруг нас, ― нам нужно кое-что обсудить.
― Разве сейчас время… ― начал Лисандр.
― Время ― это роскошь, которой у нас больше нет, даже с новообретенным бессмертием Теи. Ее все еще можно убить, как и всех нас, так что пора что-то делать. ― Глаза Сабины сверкали, как солнечные блики на окружающей нас воде.
― Пришло время начать войну.
ГЛАВА 43
Джулиан
― Нет. ― Единственное слово слетело с моих губ как стрела, но если оно и задело мою мать, то она не подала виду.
― Это не обсуждается, ― холодно сказала она, ― или ты простил нож, который они всадили в сердце твоей пары?
― Ты отреклась от меня, ― напомнил я, ― и, насколько я помню, больше не являешься матриархом семьи.
Все вокруг затихли, и я посмотрел на свою сестру-близнеца. Вся семья была здесь, даже она. Она не двигалась со своего места, где сидела, отгородившись от остальных. В стороне. Не связанная обязательствами. Ее ноги были подняты, голова запрокинута к небу, словно она грелась на солнышке. Как будто ничего особо интересного не происходило. Она могла сколько угодно разыгрывать из себя блудную дочь, но время сохранять нейтралитет ― плыть по течению ― прошло.