Короткое, но полное неподдельной благожелательности прощание с Королём-Императором почти развеяло посеянные Преданным сомнения — Джону хотелось верить, что в будущем он сможет полностью рассчитывать на поддержку верховного правителя, не опасаясь с его стороны никаких недостойных столь уважаемого человека подлостей.
Впрочем, настроение короля оказалось неспособным долго сохранять первозданное благодушие. Чем дальше отодвигалась от путешественников громада лондонского замка, тем настойчивее в голову Ватсона всверливалась притупляющая эйфорию одержанной победы мысль: в Эдинбурге старые проблемы, умалившиеся на фоне перспективы утратить Шерлока, снова грозили навалиться на Джона всей своей удручающей неразрешимостью. Да и князь Чарльз вряд ли оставит попытки одержать реванш за нанесённое ему унижение, пусть даже в этом позоре он сам был виноват больше, чем кто-либо иной.
Всеми силами стараясь прогнать невесёлые размышления, король, сам того не желая, подстёгивал гнедого иноходца, мягким аллюром нёсшего своего венценосного седока всё ближе к причине его тяжких дум: к недолюбленной и вызывающей всяческие подозрения Мэри; к нерождённому ребёнку, чьё появление на свет, несмотря на признание Джоном отцовства, сулило обернуться если и не бедами, то непростыми вопросами уж точно; к дворцовой жизни, протекающей у всех на виду, а потому делающей почти невозможными их с Шерлоком особые отношения, которые, при врождённых честности и прямодушии, Шотландцу скрывать совершенно не хотелось.
Кроме того, каким бы закрытым ни был суд, слухи всё равно поползут и рано или поздно докатятся до Эдинбурга, а значит, вместе с прочим, Его Величеству предстояло, во избежание пересудов и кривотолков, лично сообщить придворным об истинном статусе королевского секретаря, и кто знает, как эта новость будет воспринята шотландской знатью. Но тревожило короля даже не мнение приближённых — в конце концов, он глава государства, помазанник Божий, ему ли бояться сплетен и косых взглядов? — а те последствия, которые сердечная привязанность монарха может иметь в межгосударственном смысле. Злые языки недоброжелателей не поленятся превратить его гениального секретаря и дорогого друга в королевскую игрушку для плотских утех, а заткнуть рты всем, кто недоволен политической деятельностью Джона не под силу даже сиру Майкрофту.
Спутники молодого короля, проникшись его задумчивым состоянием, старались не нарушать зыбкую тишину зимнего безлюдья, лишь изредка перекидываясь короткими фразами, относящимися исключительно к выбранному маршруту и недолгим привалам.
Молчал Шерлок, за внешней невозмутимостью которого Джон всё отчётливее угадывал печальную, схожую с его собственной, тревогу. Молчал мучимый разного толка подозрениями Лестрейд, время от времени бросающий хмурые взгляды то на напряжённую фигуру сюзерена, то на безупречно восседающего в седле секретаря. А опустившийся на отсыревшую землю ранний вечер лишь добавлял безрадостности, окутав всадников зябким и необъяснимым предчувствием потерь и одиночества.
Не желая останавливаться на ночлег в Нортгемптонском замке, Его Величество велел выбрать более-менее приличный постоялый двор и, бросив повод подоспевшему стражнику, поспешил подняться в одну из небольших, но опрятных комнатушек на втором этаже, учтиво предложенных поздним гостям расторопной хозяйкой — рыжеволосой дородной трактирщицей, быстро смекнувшей, что Бог послал ей не простых постояльцев, а знатных и, видимо, богатых господ, которые не станут скупиться, расплачиваясь за сытный ужин и свежие простыни.
Оставшись наедине с собой, Джон, прямо в дорожном плаще, уселся на жалобно взвизгнувшее под ним скромное ложе и склонил гудящую голову: неужели всё снова вернётся на круги своя? А ведь он был уверен, что жизнь более-менее наладилась… Но нет — разумеется, теперь появится ещё больше сложностей, с которыми королю придётся разбираться… Пусть эплдорскому князю и не удалось обвинить его в намеренном приобретении Преданного, но, вместе с тем, всё тайное, не должное быть публично обнародованным, вдруг стало явным — вполне предсказуемо, но от этого не менее внезапно и раздражающе. И проблема выбора, казавшаяся давно разрешённой, вновь обрела насущный характер.
Ведь, несмотря на бессчётные и весомые заслуги перед шотландским двором, даже в глазах его собственных придворных, Шерлок, когда откроется его истинное происхождение, прежде всего, станет выглядеть причудливым големом, вылепленным из человеческой плоти руками таинственных Мастеров-наставников. Или, на худой конец, странным уродом, которого стоит опасаться из-за тех бесовских способностей, которыми его наделили за стенами проклятой Школы. Но и в том, и в другом случае — лишь жалким невольником, любовь к которому может безвозвратно запятнать репутацию представителя королевской династии.
Так может ли государь одного из прогрессивнейших королевств Объединённой Империи, позволить своим чувствам к… Да не важно, к кому! Просто — чувствам, — разрушить всё, что так долго и настойчиво выстраивалось вместе с его немногочисленными, но верными единомышленниками?
Джон вздохнул, в который раз осознавая, что собственная репутация, вопреки логике и разуму, была на данный момент последним, что его заботило.
Лишь на суде Его Величество с невероятной ясностью прочувствовал, насколько уязвимым и беспомощным перед обществом является Преданный, целиком и полностью зависимый от воли своего Хозяина. И как легко, невзирая на все ухищрения императора, на взятую на себя Ромусом вину и на его, джонову, собственную полуправду, Его Светлости чуть было не удалось заполучить Шерлока назад в свои цепкие когти благодаря одному-единственному витиеватому ожогу, исчезнувшему с гладкой кожи парня только по какому-то чуду и — в душе король сентиментально надеялся на это — проявленной им заботе и искреннему, глубокому участию, за которыми стояло подлинное, неугасимое чувство. Так не должно было быть, но так было, и это злило Джона, заставляя испытывать лишь одно: всё возрастающее желание любой ценой защитить своего доброго гения, мудрого советчика и отважного воина. Защитить не только от несомненных посягательств бывшего господина, но и от всякого, кто посмеет взглянуть на Шерлока без должного уважения или сказать о нём какую-то мерзость.
Разве не для этого он так рьяно отстаивал за Преданным право называться человеком? Разве не на защиту попранных интересов лишённых всяких прав рабов направлены разработанные шотландским монархом и его соратниками реформы? Ведь не зря же в ту дождливую ночь Господь привёл старого торговца к порогу Его Величества, и Джон ни на секунду не сомневался: повторись это снова, он бы, не задумываясь, поступил точно так же, разве что без прежних сомнений и терзаний. Слишком ценен был дар, полученный королём вместе с обречённым на гибель Преданным, и отказываться от него у Джона не было ни сил, ни желания.
Сняв плащ, Его Величество пожалел, что не способен с такой же лёгкостью сбрасывать с себя навязчивые размышления и не тратить на них ни времени, ни душевных сил: ведь, в конце концов, перед ним появилось лишь несколько дополнительных неизвестных в задаче, решаемой Джоном с тех самых пор, как он взял Шерлока под своё покровительство. И если до этого ему удавалось справляться с данной непростой головоломкой, то почему теперь что-то должно было измениться?
Постучавшийся в дверь Лестрейд, вежливо поинтересовавшийся, спустится ли государь к ужину вниз или пожелает утолить голод в своей комнате, не ведая, оказал своему королю весомую услугу, поставив точку в его беззвучном монологе. Встряхнувшись и довольно бодро ответив, что с удовольствием разделит пищу со своими воинами, Ватсон тут же двинулся вслед за капитаном по скрипучим широким ступеням.
В скромно обставленном зале посетителей было немного, да и те предпочли забиться по углам, подальше от компании строгого вида королевских стражников. При появлении Его Величества воины поднялись с дубовых, потемневших от времени лавок.
Окинув помещение ищущим взглядом и не найдя того, кого желал видеть прежде всех, король порывисто обернулся к командиру стражи:
— Где Шерлок?
Лестрейд, хлопая глазами с несвойственной ему растерянностью, завертел головой, словно надеясь увидеть секретаря за одним из выскобленных добела столов.