— Он вышел только что, — подал голос один из стражников. — Сказал, что проверит периметр.
— Какой ещё к чертям периметр? — Джон, тут же вспомнивший паранойю Грега о возможных, шляющихся вокруг людях сэра Чарльза и поддаваясь ей с той же скоростью сейчас, с которой корил своего капитана ранее, не удержался и гаркнул, отчего тарелки на прилегающей кухне мелодично зазвенели, а сидящий за ближайшим столом белобрысый мужичонка от страха пролил на себя почти полную кружку эля: — Кто его отпустил?!
— Он сам, государь. Сказал, что скоро вернётся, — отрапортовал несробевший стражник, с сочувствием поглядывая на не на шутку встревоженного новостью капитана. И действительно — сомнительно праведный гнев Его Величества не замедлил обрушиться на посеребрённую первой сединой голову командира охраны:
— Что значит «сам»? Как ты мог такое допустить? А если князь снова решил подослать своих головорезов? — и, не дождавшись капитанских оправданий, Джон пулей бросился к выходу, спровоцировав тем самым новую порцию солодовых возлияний на штаны белобрысого посетителя. Даже не пытающийся оправдываться Лестрейд устремился за государем, жестом приказав остальным воинам следовать за ними.
Выскочив на освежённый морозцем воздух небольшой отряд тут же рассредоточился, повинуясь распоряжениям молниеносно взявшего себя в руки капитана, и, разбившись на пары, занялся поисками неугомонной пропажи.
Впоследствии Джон себя не раз спрашивал, было ли случайностью, что отыскать Шерлока удалось именно ему, или это голос Связи привёл его в нужное место, или сами небеса, или… На этом «или» заканчивались, но, как бы то ни было, нечто неведомое заставило Ватсона, сопровождаемого неотступно следующим по пятам командиром охраны, заглянуть в конюшню, сквозь приоткрытую дверь которой слышалось тихое лошадиное пофыркивание.
Преданный был там: освещённый вставленным в держак коптящим факелом, ласково поглаживающий лоснящуюся гладкой шерстью длинную морду, доверчиво склонённую на его плечо, и слегка улыбающийся.
Увидев эту идеалистическую картинку Его Величество не смог сдержать облегчённого:
— Слава Богу, ты здесь! — Но тут же перешёл на жёсткий и взыскательный тон: — Как ты мог уйти один, без сопровождения?
— Я вышел всего лишь проверить двор и не собирался уходить далеко, — часто заморгал длинными ресницами парень, растерянно поглядывая то на короля, то на командира охраны. Но лицо капитана не уступало сердитым выражением физиономии разгневанного Величества, и Преданный предпочёл опустить потемневший до серого оттенка взгляд.
— Скажи: ты это намеренно делаешь? — не унимался взбешённый легкомысленностью секретаря монарх. — Ищешь приключений на свою голову?
— Я всего лишь исполнял долг, государь, — упрямо повторил Преданный, не смея поднять глаза на разъярённого короля.
— Долг? Какой ещё долг, Шерлок? Твой основной долг — это не заставлять меня переживать. Ты хотя бы представляешь, чёртов ты ясновидец, КАК Я ЗА ТЕБЯ ВОЛНУЮСЬ?!
Из дрожащих то ли от гнева, то ли от тревоги уст Его Величества последняя фраза прозвучала, как абсолютное тождество словам «я же люблю тебя, идиот!», и Джон сам оторопел от такой своей откровенности. Шерлок же, вскинув голову, окатил Шотландца настолько пронзительной бирюзой, что, казалось, наполняющие помещение сумерки раздвинулись от этого ослепительно сияющего взгляда. Само время замерло, не смея нарушать очаровывающей бесконечности момента, и только капитан Лестрейд, которому, видно, на роду было написано становиться нынче невольным свидетелем сердечных перипетий своего друга и господина, бесшумно выскользнул за двери конюшни, прикрыв их за собой как можно плотней.
Джон не заметил ухода капитана, как до этого совершенно позабыл о его присутствии, утонув в бездоньи неземных глаз своего личного ангела. Увязая в их доверчивой, подёрнутой надеждой на счастье притягательности, он еще не в полной мере осмысливал происходящее, но, несомненно, чувствовал, как в это самое мгновение окончательно освобождается и от последних призраков тягостных дум, лишь несколько минут назад омрачавших монарший покой, и от осколков уже давно разбившихся вдребезги предрассудков, до сих пор, нет-нет, да болезненно царапавших покровы ответственности и с детства вколоченных в голову приоритетов. Адреналин только что пережитой и усиленной недавними событиями паники без возможности апелляции решительно и бесповоротно расставлял всё на свои, единственно приемлемые места, и Ватсон, не имея ни возможности, ни стремления препятствовать этому, только продолжал отрывисто бормотать срывающимся голосом и без того очевидные объяснения:
— Ты же понимаешь… Ты же должен чувствовать… Я же не знаю, что со мной будет, если ты… Если тебя… Проклятье!
Так и не подобрав нужных слов, но поощряемый ласковым теплом, веющим навстречу, Его Величество порывисто шагнул к Преданному и, взяв просветлевшее лицо того в свои осторожные ладони так, как берут только неимоверно хрупкую и дорогую вещь, потянулся к приоткрывшимся навстречу губам, словно измождённый долгой дорогой странник к чистому лесному роднику.
Ответный поцелуй показался неожиданно робким и почти невинным, но от этого лёгкого прикосновения в груди у Джона будто прорвалась плотина, до сих пор сдерживавшая тщательно подавляемую и до боли неутолённую жажду. Жажду, которую та их единственная ночь вместе сделала только сильнее и мучительнее.
Вожделение, больше похожее на стремление двух разделённых душ слиться воедино, чем на звериную похоть потерявших контроль тел, захлестнуло короля с головой, словно найдя долгожданный выход в неожиданной, но — видит Бог — отчаянно желанной близости. Джон наступал — бурно и горячо, не позволяя более опытному Шерлоку перехватить инициативу, жадным ртом ловя тепло чужого выдоха с запахом мяты и вереска, краем сознания отмечая, что более не испытывает даже тени сомнения в правильности происходящего, будто это было предначертано от начала времён, и они обречены друг другу так же, как солнце обречено небу или волны — океану.
Всё естество молодого короля желало и стремилось получить желаемое.
Нетерпеливые руки бродили по телу благоговейно подававшегося под их яростным натиском Преданного, в мягкой покорности которого не было ничего от безропотного повиновения раба своему хозяину — только абсолютное доверие к тому, кто любит и кто искренне любим в ответ. С особой, подходящей моменту чуткостью уловив намерение Его Величества следовать за страстным и призывным голосом собственного порыва, словно слепой за верным поводырём, Шерлок, подчиняясь этой жгучей жажде действия, почти замер, позволяя королю ласкать его так, как тому подсказывал древнейший инстинкт и полное любви сердце. Джон же запускал онемевшие то ли от холода, то ли от волнения пальцы в тёмный шёлк волос возлюбленного, ласково сжимая и разжимая их массирующими движениями, придерживая голову, и не давал разорвать поцелуй, который с каждым мгновением становился всё глубже и нежнее…
Наконец, отпустив пульсирующий рот Шерлока, пылающие губы заскользили далее — отметились на острой скуле, затем подбородке, прошлись точечными выстрелами прикосновений по шее… Чуть дотрагиваясь кончиком языка до горячей бархатной кожи, окончательно растеряв все связные мысли, приличествующие существу разумному, Джон вбирал в себя её солоноватый вкус в то время, как пальцы настойчиво пытались пробиться сквозь одежду — тянули, расстёгивали, проникали под тонкую ткань сорочки, осыпая порывистыми грубоватыми ласками грудь, плечи, живот Преданного; крепкие ладони с едва ощутимыми мозолями, не успевшими сойти после заброшенных последнее время упражнений в фехтовании, гладили стройное тело, напряжённое, как натянутая тетива. Джон растворялся в прикосновениях, обретая себя одновременно взлетающим и падающим, шепча заветное имя, словно молитву. Ему казалось, что никогда раньше он не испытывал такого возбуждения, даже в ту, особую ночь. Тогда к сладкому вкусу любви примешивалась горечь возможной утраты, сейчас же — чистота ощущений не была нарушена ни единым изъяном, и сам он казался себе внезапно проснувшимся вулканом, готовым вот-вот взорваться и затопить всё вокруг раскалённой лавой неукротимого вожделения. Целый мир, со всем своим многообразием и захватывающим дух великолепием, сосредоточился в этих бирюзовых, подёрнутых пеленой желания глазах, в которых Джон с опьяняющим восторгом наблюдал отражение своей собственной дикой страсти. Соединиться, слиться, стать единым целым хотя бы на несколько мгновений, почувствовать кожей обжигающее тепло такого родного тела, — мысли плясали языками дикого пламени, взрывались в затуманенном мозгу яркими фейерверками, заставляя дрожать в неистовом предвкушении.