— К чему так торопиться? — растирая побледневшее от бессонницы лицо, пожал плечами Джон. И добавил, мысленно похвалив себя за почти идеально удавшуюся непринуждённость: — Погода отвратительная, дороги то подмерзают, то снова превращаются в реки грязи. Зачем утомлять лошадей? Мы вполне можем себе позволить пару лишних остановок. Например, в Лестере… Слей-ка мне.
— Как Вам будет угодно, милорд, — безропотно согласился Грегори, беря в руки кувшин с мелкой сеточкой разбежавшихся по голубоватой поверхности обожженной глины трещинок. — Погода и впрямь неблагоприятная. Не знаешь, дождя или снега ожидать.
Он помолчал, поглядывая на умывающегося и пофыркивающего в сложенные лодочкой ладони монарха, и, наконец, решился:
— Прошу прощения, Ваше Величество, но я должен знать, чтобы защитить… Там, в конюшне — что это было?
Джон прижал к лицу полотенце, скрывая за застиранной льняной тканью вдруг накатившее смятение. Ответил не сразу, задумчиво хмурясь и поджимая губы. Но когда заговорил, голос прозвучал твёрдо и решительно:
— Я люблю его, Грег. А теперь сам решай — что это было…
Если у командира охраны и возникли какие-то сомнения по поводу столь безрассудно захватившей шотландского монарха страсти, он предусмотрительно предпочёл оставить их при себе. Во-первых, этого требовало занимаемое капитаном положение, а во-вторых…
Во-вторых, Лестрейд никогда ещё не видел своего государя и старого товарища настолько счастливым.
Погода действительно проявляла к влюблённым особую, принявшую довольно странную форму, благосклонность: пронзительные ветра осатанело швырялись тяжёлыми хлопьями мокрого снега, который, едва достигая покрытой жухлой травой земли, сразу превращался в скользкую грязь, делая и без того разбитые зимним ненастьем дороги непроходимыми, а передвижение по ним — медленным донельзя. Подчиняясь силам природы, а точнее — пользуясь их капризами, небольшой отряд приближался к столице настолько неспешно, насколько это вообще было возможно для всадников, под чьими сёдлами находились одни из самых проворных лошадей королевских конюшен Эдинбурга.
Избегая больших городов, Его Величество выбирал для отдыха скромные трактиры и постоялые дворы, где никто не рискнул бы задавать лишних вопросов необычным постояльцам, подобно призракам появляющимся из ледяной темноты вечера и исчезающим с первыми лучами поздней зари. Капитан Лестрейд, проявляя чудеса заботы и подкрепляя щедрой платой суровые наставления перепуганным трактирщикам не совать нос не в своё дело, окончательно решал проблему конфиденциальности, а заодно и более-менее приличных условий ночлега для своего государя.
Стражники, ещё раз хорошенько проинструктированные командиром на предмет некоторых особенностей их нынешней миссии, почти искренне не проявляли никакого интереса к тому, что королевский секретарь теперь делил одну комнату с Его Величеством, и что оба, и государь, и слуга, поутру неизменно не выглядели ни выспавшимися, ни достаточно отдохнувшими.
Это было безумство. Но, чёрт побери — какое сладостное и упоительное безумство! Никогда раньше, даже в самом юном и пылком возрасте, ни с одной из завладевавших его вниманием девушек и дам, шотландский король настолько не терял головы и не растворялся в захвативших душу и тело чувствах, забывая обо всём на свете, отдаваясь всепоглощающему влечению с безрассудством, на которое способно только отчаянно влюбленное сердце. О, как они любили друг друга ночи напролёт! Взахлёб, до изнеможения, до заострившихся от недосыпа скул и теней под лихорадочно и радостно сияющими глазами. Жадно, пользуясь каждой минутой своего неожиданного счастья, стараясь насытиться и понимая, что насытиться друг другом просто не в состоянии. Улыбаясь припухшими от бесконечных поцелуев губами каждый раз, когда горящие взгляды обоих пересекались, невольно принимая вид таинственный и заговорщицкий, словно и в самом деле верили, что их бесстрастные спутники не понимают, что с ними происходит. С каким зверским аппетитом набрасывались на еду, почти не разбирая вкуса, стремясь лишь пополнить силы, растраченные измотанными горячей страстью молодыми телами. Желая только одного — чтобы никогда не заканчивались эти размытые, ухабистые дороги, эти неприглядные комнатушки заезжих дворов с их непритязательным уютом, этот холодный моросящий январь, превратившийся для них в настоящую весну…
Но никакое счастье не способно длиться вечно. И когда Лестрейд, скрепя сердце, наконец решился осторожно намекнуть Его Величеству, что дорога от Лондона до Эдинбурга просто не может быть настолько затянувшейся, Джон вынужден был признать, что верный капитан, как всегда, прав, и задерживаться в пути дольше нет никакой возможности, как бы королю этого ни хотелось. Их удивительные каникулы заканчивались, и давно пора было возвращаться из сказки в реальность: к государственным делам, к привычным нескончаемым заботам, к почти забытой супруге, — ко всему тому, что непреодолимым препятствием должно было встать между Джоном и его необыкновенной любовью.
Шерлок, которому не было необходимости прибегать ни к своим талантам, ни к подсказкам ставшей ещё более тесной Связи, чтобы заметить печаль государя, во время их последней, проведённой вместе ночи был особо нежен и чуток.
— Не стоит грустить, милорд, — шептал он, целуя шероховатые ладони Его Величества и ласково поглаживая напряжённые плечи задумчиво уставившегося в темноту монарха. — Я буду рядом каждую секунду, и этого никто не сможет у нас отнять.
— Думаешь, это будет легко: видеть тебя, чувствовать твой запах, мечтать о твоих губах — и не сметь прикоснуться не то что рукой, а даже слишком откровенным взглядом? — невесело усмехался Джон. — Боюсь, подобная пытка будет мне не под силу. Если бы я только мог… — он умолк, словно опасаясь произнести вслух желание, не такое уж и несбыточное, чтобы не поддаться искушению его осуществить.
Но Преданному не нужно было слышать, чтобы понять.
— Нет, милорд, — мягкий голос, казалось, обволакивал, заставляя расслабиться, и проникал под кожу, наполняя тело успокаивающим теплом. — Вы рождены, чтобы изменить этот мир к лучшему. Разве можно отказываться от собственного предназначения, будучи проводником света и Высшей воли? Ваши благородство, великодушие и целеустремлённость вдохновляют друзей на добрые и жертвенные поступки, а храбрость и сила — заставляют трепетать врагов. Вы олицетворяете собой пример истинного правителя, короля не только по крови, но и по духу. Государство и народ нуждаются в таком монархе, а Вы нуждаетесь в том, чтобы претворить в жизнь не только собственные планы, но и давние мечты своих славных предков. Не стоит предавать их память ради эгоистичного желания, которое, воплотившись, со временем принесёт лишь горечь разочарования и муки раскаяния. Не пытайтесь сделать выбор между Шотландией и простым слугой — это слишком неравноценно.
— Мои намерения настолько очевидны, или ты действительно читаешь мысли? — попытался отшутиться Джон, вопреки собственным эмоциям, бунтующим против приведённых Преданным доводов, понимая всю их почти несомненную справедливость. И всё же возразил: — Но не стоит недооценивать силу человеческих чувств, Шерлок. История знает множество примеров, когда любовь становилась причиной войн и разрушения целых империй. И, признаться, я не считаю это худшей из причин.
— Если любовь приводит не к созиданию, а к разрушению — это уже не любовь, а одержимость, милорд.
— Не предполагал в тебе такого моралиста, — улыбка Его Величества, наконец, приобрела привычную добродушную открытость. — Признайся, ты это в книге прочёл?
— И не в одной, — за подчёркнуто назидательным тоном сквозила явная дурашливость. Похоже, Преданный полностью разделял мнение Джона о том, что чувство юмора — лучший способ снизить градус личного страдания. — Об этом твердят и мудрецы древности, и современные философы!
— Что ж, в таком случае, Шотландия может радоваться — в ближайшее время её ждут значительные созидающие свершения! — с наигранным пафосом воскликнул король, стремительно поворачиваясь к секретарю, с лукавой усмешкой наблюдавшему за манёврами своего сюзерена. — А пока, думаю, можно использовать это вдохновляющее чувство в его прямом предназначении.