Вдруг, в самый разгар торжественной процедуры, из-под стола неожиданно показался всеми давно забытый зачинщик беспорядков. Легонько стукнувшись многострадальным лбом о дубовую столешницу уже с другой стороны и пьяненько икнув, парень обвёл растерянным и чуть косящим взором наблюдаемое скопление народа:
— А вы все кто? А я? И где я? И что случилось?
Один из дружков, в порванном камзоле и с алой царапиной во всю небритую щеку, завёл глаза к перечеркивающим потолок закопчённым балкам:
— Король случился. Всё из-за тебя, придурок! Нанялись на службу, называется…
Блаженно щурясь, Джон с нежностью ворошил и без того спутавшиеся шелковистые пряди, то погружая пальцы в копну беспорядочных завитков, то, боясь причинить боль, аккуратно вытаскивая их и приглаживая шоколадные в свете огненных сполохов растопленного камина вихры ласковой ладонью. Уткнувшийся носом в его обнаженный бок Преданный едва слышно сопел, прикрыв серо-зелёные омуты глаз, чуть заметно подаваясь под невольно скользящую вниз, на тёплую спину, руку, легкими прикосновениями уделяющую внимание острым лопаткам, бархатистой коже между ними, изредка пересекаемой тонкими, едва заметными на ощупь шрамами старых ран, и вновь возвращающуюся к своему квесту среди густых кудрей.
По прибытии в замок, смыв пыль, пот и чужую кровь, Его королевское Величество уже не смог отпустить от себя Шерлока, невзирая ни на соображения приличий, ни на пресловутую конспирацию.
Все тревожные слухи о смуте по поводу «колдуна во дворце», будучи до того эфемерными и не проявляясь ранее в каких-либо беспорядках или бунтарских выходках, вдруг в одну секунду обрели материальность и значимость прямо на глазах ошеломлённого монарха, потрясая мечами, топорами и вопя возмущёнными глотками. Можно было сколь угодно обвинять короля в добросердечии, идеализме и наивности — Джон понимал, что, действительно, иногда выглядит таковым — но на самом деле, он был каким угодно, только не наивным. И прекрасно знал, чем может закончиться охота на ведьм, если дать ей возможность начаться: очень непростыми решениями и совершенно невозможными жертвами с его стороны. И не важно, что Шерлоком Его Величество жертвовать и не собирался, и не мог.
Потому и был назначен молебен прямо на завтрашний день, а с Преданного взято слово (читай — приказано под страхом лишиться всего, что дорого) проявить во время неё весь свой талант для демонстрации благочестия и бесспорного смирения, хотя Джон почти не сомневался, что при желании Шерлок смог бы выдать себя даже за святого. Потому и была произнесена пламенная речь перед простыми ремесленниками и кучкой наёмников, и король отнюдь не считал при этом, что занимается метанием бисера — в такой момент каждая фраза, поворот головы или жест может сыграть роль решающей песчинки на весах чужого мнения, и он вовсе не собирался упускать ни единого шанса заручиться чьей-либо поддержкой и кинуть её на нужную чашу. Потому и были даны и приняты клятвы, а сеть соглядатаев обременены заданием постоянного сбора информации о людских настроениях по интересующему Его Величеству вопросу…
Шансы были использованы, меры приняты, но тревога осталась.
Однако, король, борясь ещё и со старыми страхами потери, не собирался идти на поводу очередных мрачных мыслей, однажды найдя от них сильное и единственно верное лекарство: Шерлок должен быть рядом, чёрт возьми, и плевать на всё остальное. И теперь, разгорячённые, пронизанные приятной истомой, умиротворённые утолённым желанием и уже предвкушающие зарождение нового, запутавшись в простынях, общих переплетённых конечностях, они, отбросив титулы и регалии, снова на время были просто Джон и Шерлок, и просто наслаждались минутами покоя и счастья.
Счастье Джона имело буйные тёмные кудри, гибкое стройное тело, бархатный мурлыкающий баритон и ясный бирюзовый взгляд умных, всё на свете подмечающих глаз. Счастье Шерлока… Даже сегодня, пройдя рядом со своим Преданным через многое, король не стал бы утверждать, что знает наверняка — в чём же заключается понятие Счастья для этого невероятного человеческого существа. Но видя блеск родных и любимых очей, ощущая всеми фибрами души его созвучность собственному состоянию, Джон откуда-то знал: данное чувство, в молчаливом, нарушаемом лишь тихими умиротворенными вздохами согласии они разделяют сейчас на двоих. Правда, кое-что, позабытое сперва в пылу драки, а затем — в пламени охватившей их страсти, всё же требовало прояснения, и Его Величество, с сожалением прервав дарящие им обоим тонкое наслаждение ласки, слегка отстранился. Преданный тут же выжидательно вскинул голову, убирая упавшие на глаза чуть влажные пряди.
— Шерлок… — говорить строго никак не получалось, и Джон, махнув рукой на задуманную назидательность, ограничился незначительным упрёком. — Я ведь позвал тебя не только для того, чтобы увидеться, хотя, небо мне свидетель — соскучился по тебе ужасно. Те доктора, которые приезжали в госпиталь с проверкой — они жаловались, что ты отнёсся к ним без должного уважения и даже оскорбил…
— Они мешали работать и выполнять данное Вами задание, милорд, — казалось, уверенный в своей правоте парень ничуть не раскаивался в содеянном.
— Они жаловались на тебя мне и Совету! — нужная строгость, наконец, прорезалась, но тут же приобрела вид увещевания. — Разумеется, я замял скандал, но зачем же давать повод? Эти напыщенные индюки только и ищут предлог, чтобы затормозить медицинскую реформу и скомпрометировать доктора Мортимера. А ты им в этом помогаешь! Двор состоит из людей, и у каждого из них свои амбиции и честолюбивые планы. Как бы я ни желал, исцелить человеческие души от греховного недуга мне всё равно не под силу. Единственное, что я могу сделать — это постараться держать эти весы в относительном равновесии, постепенно очищая своё окружение от тех, кто особенно подвержен гордыне и тщеславию, а иначе всё может закончиться печально не только для меня, но и для всей Шотландии. Сколько бунтов начиналось по совершенно незначительным причинам, часто — из-за личных антипатий и враждебности. Ты же разбираешься в политике, Шерлок! Что тебя за муха укусила, ей-богу?
— Но ведь задача по борьбе с эпидемией была самой приоритетной! — голос Преданного звучал почти обиженно. — А эти, с позволения сказать, господа под ногами крутились, отвлекали…
Внимательно вглядываясь в лицо молодого мужчины, прислушиваясь к новым, несвойственным тому ранее интонациям, Джон снова провёл пятернёй по спутанному шёлку волос и со смешанным чувством радости и тревоги заметил, стараясь шутливым тоном и улыбкой скрыть охватившее его волнение:
— Мне кажется, я погорячился, когда приказывал тебе искать свою истинную сущность, любовь моя. Если подобные язвительность и саркастичность — её проявления, то я даже подумать боюсь, в какого забияку и засранца ты можешь в конце концов превратиться.
Но Шерлок, выпрямившись и глядя венценосному любовнику прямо в глаза, ответил абсолютно серьёзно и проникновенно:
— Это невозможно, милорд. Рядом с Вами — никогда!
Последовавшая за этим череда страстных и умопомрачительных поцелуев сотворила в монаршей голове полный сумбур, а совесть, вполне удовлетворившаяся прочитанными наставлениями, с чувством выполненного долга уступила место более приятным переживаниям, дарящим бездумное блаженство вовлечённым в процесс телам.
Впрочем, Джон понимал, что сумбурность мыслей на данный момент, возможно, лишь его личная прерогатива — Преданный был просто не в состоянии долго пребывать в бездейственной нирване. Когда очередная волна жажды нежности и прикосновений слегка схлынула, а заходящиеся возбужденным перестуком сердца несколько усмирили жизнеутверждающий набат, тонкие пальцы, поглаживающие королевское колено в каком-то упорядоченном ритме, явились тому явным подтверждением: Шерлок опять что-то замышлял.
Джон улыбнулся:
— О чём задумался?
Ответ прозвучал более чем неожиданно:
— Как пройдёт полноводье на Лейт, нужно будет прорыть каналы.