— И хочешь сказать, что это не приносило тебе никакого удовольствия? — вновь лукаво прищурился Джон. — Можешь сколько угодно делать вид, что у тебя нет ни чувств, ни сердца, но мы-то с тобой точно знаем, что это не так…
— Да, это не так, — почти беззвучно прошептал Преданный, сминая грубую кожу заплечника, надёжно скрывающую от глаз государя жуткий серебряный сосуд, доставленный коварным слугой злокозненного эплдорского правителя. — Не так…
По-своему истолковав печаль, внезапно охватившую его бесценного помощника, отнеся её к последствиям пробуждения истинной личности Шерлока, король вознамерился было безотлагательно исправить сие положение, использовав для этого самые нежные и действенные средства, имеющиеся в арсенале всякого истинно влюблённого, но обожаемый друг, легонько поцеловав кончики ласково гладящих его по щеке джоновых пальцев, задумчиво и чуть виновато отстранился.
В груди Его Величества шевельнулось недоброе предчувствие, для которого, казалось, не было никаких видимых причин.
— Что? — пытливо вглядываясь в родное лицо, стараясь поймать ускользающий взгляд, требовательно спросил король.
— Я… Мне нужно… — в голосе Преданного звучало непривычное смущение, — переодеться с дороги. Привести себя в порядок. Смыть пыль.
— Поверь, всё это лишнее, — снова касаясь ладонью щеки возлюбленного, мягко произнёс Джон. — Одежда — так уж точно.
— Я хочу подготовиться. Для Вас, милорд. Всего несколько минут, — Шерлок, наконец, посмотрел в глаза Его Величеству, и в невозможно любимой бирюзе проступила такая мольба, что король лишь изумлённо дёрнул плечом.
— Что ж, если это для тебя так важно…
Подхватив плащ и злосчастную сумку, Преданный почти вылетел из монарших покоев, оставив государя строить самые невероятные предположения касательно своего странного поведения.
Впрочем, Джон не стал потворствовать ни подозрениям, ни тревоге, прокравшимся было в его и без того загруженный проблемами мозг, постаравшись успокоить себя вполне правдоподобным объяснением:
— Вот хитрец! Должно быть, приготовил какой-нибудь сюрприз, а все эти тревожные метания — лишь для того, чтобы заморочить мне голову, — для пущего успокоения Его Величество наполнил вином бокал и уселся в кресло у камина, погружаясь в предвкушение. — Надеюсь, это будет что-то поинтимней плана новой крепости или чертежа боевого корабля…
Стекло бокала отстукивало звонкую дробь, соприкасаясь с крепко сжатыми зубами в попытке сделать хотя бы глоток. Получалось плохо. Струйка воды стекала по подбородку, орошая батист рубашки, словно невыплаканные слёзы горького недоумения и ярости. Этот перестук раздражал, как и вышедшие из-под контроля, бьющиеся в треморе собственные руки. Чёрт… Чёрт! Чёрт! Чёрт!!! Да какого дьявола эта гадость оказалась в его сумке, когда должна была уже гореть вместе с остальным мусором позади монастырских стен?!!
«Ты возьмёшь яд с собой во дворец!»— проурчало в голове знакомым до омерзения голосом.
Ни в чём не повинный стакан вместе с остатками жидкости отправился в полёт, жалобно звякнув о чугунную решетку камина, и разлетелся во все стороны мелкими укоризненными осколками и невинными брызгами.
Шерлок уставился на подрагивающие пальцы. Эти руки хотели ласкать. Поддерживать. Давать опору. Творить… Он хотел. А что теперь? Не Джим подложил серебряный сосуд в его сумку. Не мог. Это его собственные руки, так мечтающие дарить счастье, предали всё, что было важно и бесконечно дорого. Непонятно, как и каким образом, но… Отриньте всё невозможное, и то, что осталось, даже самое невероятное, будет правдой. Несомненно, проклятым иудой был он сам, Преданный. Его собственная голова, в которой, увы, до сих пор есть место не только любви, не только новой Связи, но и… старым узам. Он подчинился, даже сам того не осознавая. И кто знает — на что ещё будет способен под воздействием глубоко вросших в разум и тело инстинктов.
«Ты убьёшь Джона!»
Тонкие пальцы, сильные и ненавистные, вцепились в искажённое отчаянием лицо, почти раздирая кожу. Обжигая горло сквозь так и не разомкнувшиеся зубы вылетел глухой стон, утонув в прижатых к губам ладонях.
Боль слегка отрезвила, но не помогла. Думай! Думай, чёрт тебя побери! Взгляд упал на серебряную дрянь, воплощением кошмара стоящую на столе. Он потянулся к цилиндрической ёмкости и медленно отвинтил крышку. С волосяной кисти не капало, зеленоватая субстанция на ней выглядела плотной, но почти невесомой.
И впрямь, самое простое решение. Почти желанное. Почти единственное. Зачем-то же она здесь оказалась? Моргнув, Шерлок, превозмогая сопротивление собственного тела и зарождающуюся, давно нечаянную боль, охватывающую голову стальными тисками, поднёс пропитанную ядом кисточку к обнажённой коже запястья. Остановился в каком-то дюйме. Нет. Слишком просто. Слишком для него. Но самое главное — не решит настоящей проблемы.
Он вернул отраву на место, плотно закупорив бутылёк, и опустил его на дно освобождённой от бумаг сумки.
Наблюдая завораживающую пляску огня, расслабляясь в предчувствии неземных наслаждений в собственном эдемском саду, позволив себе окунуться в воспоминания о вчерашних, насыщенных блаженством мгновениях с посланным ему провидением личным ангелом, Его Величество, захваченный чудесными грёзами, потерял чувство времени и реальности. Ощущение счастья в них выглядело таким полным, что готово было выплеснуться через край. Но когда, подобно явившейся Моисею Славе Господней, эта переполняющая радость стала практически невыносимой, пронзившая вдруг сердце тревога заставила Джона вскочить, словно ужаленного аспидом: Шерлок! Чёрт, да почему так долго?
Часы на каминной полке подтвердили монаршие подозрения — он провёл в ожидании уже не менее сорока минут. За это время не только Шерлок, но и самая капризная дама могла бы подготовить себя для сгорающего от нетерпения любовника.
Недобрые предчувствия, так легкомысленно отметённые совсем недавно, наполнили сердце пугающим холодом. Что-то явно было не так, и с каждой секундой осознание этого «не так» разрасталось в геометрической прогрессии, приобретая немыслимые размеры, награждая всё более отчетливыми представлениями и образами и побуждая к немедленному действию.
Стражники у королевских покоев на секунду замерли в растерянности, когда мимо них с нечитаемым выражением на непривычно бледном лице и совершенно неподобающей венценосной особе скоростью проследовал правитель всея Шотландии, но тотчас вспомнив о возложенной на них ответственности, метнулись за своим государем, на всякий случай обнажив оружие.
Без стука ворвавшись в апартаменты своего секретаря и в мучительной тоске заранее предвидя то, что теперь предстало его взору с безжалостной очевидностью, Джон Ватсон, неожиданно обретя какую-то иезуитскую педантичность, осмотрел комнату Преданного, едва освещённую пламенем догорающего камина да одинокой свечой на скромном рабочем столе. Её мерцающий свет выхватывал из темноты лежащий рядом деревянный скрипичный футляр с белеющим на нём листом бумаги, сложенным вчетверо и придавленным сверху сапфировым перстнем и незатейливым деревянным амулетом.
Из приоткрытого окна потянуло сквозняком, и жёлтый язычок свечки испуганно задрожал, рискуя погаснуть.
Подцепив непослушными пальцами краешек бумажного прямоугольника, Джон развернул записку, чувствуя, как рот наполняется кисловато-горькой слюной. Прыгающие перед глазами, почти невидимые в полутьме буквы некоторое время никак не хотели собираться в слова, и королю пришлось несколько раз крепко зажмуриться, чтобы прочесть прихотливую вязь быстрых аккуратных строк.
«Мой король!
Однажды Вы предоставили мне свободу выбора, и сейчас я мог бы воспользоваться ею, как и должно поступать настоящему человеку. Но проблема в том, что я не настоящий человек, как бы Ваше Величество ни старались убедить в обратном и себя, и меня. Вы очень ошибались на мой счёт. Для таких, как я, выбор невозможен.
Это было ложью с самого начала. И должно было увенчаться грандиозным предательством. Но всё пошло не так, как задумывалось, и требует завершения, пока не стало непоправимым. Заботиться об интересах истинного Хозяина — первое правило для Преданного. Именно ему я собираюсь последовать, отправляясь к тому, кто послал меня к Вам. Так будет правильно.