Джон молча смотрел на догорающую на столе свечу.
Он больше не метался по комнате из угла в угол, вопрошая неведомо кого: За Что?
Не пытался убедить себя, что письмо поддельное: положа руку на сердце, этот почерк он не спутал бы ни с одним другим, а аккуратно уложенные, оставленные рядом все ценные вещи Шерлока — перстень, амулет и скрипка — не давали шанса думать о спешке или насильственном принуждении.
Он больше не тряс в отчаянии за грудки, наконец, вернувшегося вместе с притихшей королевой, и теперь скорбно и с сочувствием смотрящего на него Грегори — единственного, кто всё знал, единственного, кто мог понять и тоже ни черта не понимал, — с требованием седлать уже коней и мчаться… Куда? Куда мчаться? Они оба знали: если Преданный что-то решил и делает, помешать ему ни один из простых смертных не в силе. Да и время было безнадёжно упущено…
Он больше не швырял в стену подвернувшийся под руку поднос с чем-то съестным, даже не определённым едва скользнувшим по нему взглядом, не пинал с силой и методичностью ножку огромного дубового стола, в надежде выплеском энергии и телесной болью заглушить ту, что выворачивала наизнанку душу.
Джон больше не спрашивал сам себя — что он сделал не так. Не потому, что он делал всё так, как надо. Нет. Вовсе не поэтому. А потому, что это было несущественно. Какие бы промахи он ни совершил за всё время в отношении своего Шерлока, он ЛЮБИЛ. И был абсолютно уверен — тот знает об этом.
Вот уже несколько суток, как Джон перестал перебирать в голове слова признаний, сказанные ими обоими друг другу. И невероятным усилием воли заставил себя хотя бы на некоторое время забыть, как бархатный и взволнованный голос его Шерлока повторял и повторял священную формулу: мои тело и разум, и сердце, и душа — твои…
Забыть… Действо — почти невозможное, болезненное до предела, до зубовного скрежета и рвотных позывов. Впрочем, настолько же убийственной представлялась и память об этом. Он не знал, что лучше: куда ни кинь… О, Шерлок, что же ты наделал… Как бы Джон хотел, чтобы это чувство опустошенности и отчаяния покинуло его хоть на минуту! Хоть на секунду. Хоть на миг позволив очистить мозг и дать вздохнуть полной грудью, а не тем, сжавшимся в комок нечто, которое ноет и свербит… Он бы знал, он бы понимал, что облегчение не надолго, что боль вернётся, но был бы благодарен за передышку… Жаль, что она — боль — и не собиралась уходить. Смирись.
Только вот, когда Бог раздавал смирение, Джон, видимо, всё же где-то отсутствовал. И сейчас, устало взирая на свечу, он молча сидел и изо всех сил пытался быть… Шерлоком. Тем Шерлоком, которого он встретил впервые в Эплдоре. Не человеком, а сотворённым мастерами Школы созданием с чёткой логикой и минимумом эмоций. Выбросить из головы переживания, очистить разум, не обращать внимания на боль, раз уж ту никак не изжить. Чтобы понять. Он должен был понять. Не для того, чтобы что-то сделать с этим пониманием после. А может быть, и для того. Он сейчас не был готов сказать — для чего. Просто должен. Что будет дальше — он решит потом.
И первое, что он хотел знать — когда? Когда он пропустил момент, в который должен был догадаться о том, что вся их Связь — фикция. То, о чём Шерлок так уверенно и однозначно говорил в своём прощальном послании, должно было быть правдой, ведь так? Зачем ему лгать? Только вот правдой оно не воспринималось. Совсем. И теперь, заставляя себя не думать о тоске или боли, Джон мысленно, день за днём, перебирал проведённое со своим гениальным другом время и всё больше увязал в ощущении полного непринятия этой правды.
Ну хорошо. Он — идиот, и всё, что он принимал изначально за действие Связи, всегда, с самых первых минут было лишь любовным томлением и позывами страсти. Интересно только, откуда она взялась на ровном месте и при полном отсутствии влечения к мужчинам?.. Но ощущения? Можно внушить любовь, можно обольстить, можно манипулировать, можно, когда всё это с тобой умело вытворяют, быть полным дураком и не замечать, что происходит — Джон уже готов смириться и с этим — но чувствовать другого человека так, как друг друга чувствовали они?
Пусть — Шерлок. Пусть. С такими талантами он мог просто читать Джона, как открытую книгу, и поступать в соотвествии с увиденным и собственными планами. Но сам Джон? Ведь с момента установления Связи он чувствовал Шерлока полностью — усталость, боль, отчаяние, радость, эйфорию… И допустим, необъяснимо острая тоска в разлуке — была просто тоской. Но что делать с физической болью от полученных Шерлоком ран? С ощущением крайней усталости, когда тот был измождён? С той волной покоя и тепла, которое нитью тянулось от его Преданного к нему, Джону, когда тот был рядом? Неужели это было просто самовнушение? Неужели такое возможно, и он принимал за эти ощущения свои личные ожидания? Что за фокус?
Джон потёр осунувшееся от переживаний лицо. Ладно. Чёрт с ней, со Связью. Не было? Славно. Но где тогда логика? Пусть Шерлок — лазутчик Магнуссена. В чём цель проникновения? Ведь не в помощи Джону с усовершенствованием реформ? Не в строительстве фортов? Не в подарке в виде гениальных решений — только табия пророка одна чего стоит? Находясь в Эдинбурге, парень не сделал ничего, что было бы во вред Шотландии или Джону лично. Или шотландский король просто о чём-то не знает и где-то здесь скрывается ловушка с секретом? Но в любом случае, до сих пор ничего плохого не произошло, тогда какой смысл уходить именно сейчас? Подыгрывать на суде, помогать бороться с эпидемией… Нет, право, если Связь — лишь продуманная инсценировка, Ромус — ловкий плут, а слияние во время ритуала и картинки из жизни Шерлока перед глазами — просто какой-то трюк… тогда в исчезновении Преданного именно сейчас после ТАКОГО масштабного представления ещё меньше смысла, чем в его появлении…
Несчастный король вцепился в отросшие за последнее неспокойное время жёсткие пряди своих спутанных волос, рискуя вырвать клок. Шерлок… Любовь моя… Почему?
Сто тысяч «почему»… Почему ты сказал, что Связи не было? Почему ты был рядом, если её не было? Почему ты ушёл сейчас, даже если её не было? Почему ты ушёл, если она все же была? И почему ты солгал, если она была? Где ты сейчас и что ты вообще делаешь, мой Падший Ангел?
И какой из этих вопросов — верный?
Свеча догорала. Внутри всё разрывалось от боли. Шерлоком быть ни черта не получалось.
====== Глава 35 ======
Возбуждённая толпа, однообразной массой заполнившая площадь, гудела вокруг в предвкушении редкого и волнующего зрелища. Джон, не узнанный и такой же безликий, как всё колышущееся вокруг человеческое море, прятал под широким капюшоном встревоженное и растерянное недоумение, безрезультатно силясь вспомнить, как он вообще попал сюда, в это наполненное ненавистью и жаждой крови сборище хищно горящих глаз и свирепо ощеренных зубов. Внезапно пронёсшийся над площадью гул заставил Его Величество сдвинуть на затылок грубую ткань, скрывающую от посторонних взоров венценосный лик Шотландца, и обратиться туда, куда разом потянулись любопытные шеи и алчущие руки окружающих его плотной массой людей.
— Колдун! Везут! — заплескалось вокруг бьющими недобрыми предчувствиями волнами, и Джон, уже предвидя самое ужасное, как заворожённый, уставился на размеренно покачивающееся подобие повозки, которую тянула пара приземистых лошадок — неспешно движущийся по проходу меж расступающихся жестокосердных зевак сколоченный из досок настил с двумя опорными брёвнами по бокам, закреплёнными вертикально и поддерживающими такую же крепкую поперечную перекладину. Под ней, пошатываясь в такт прыгающим по булыжникам мостовой колёсам, стоял облачённый в светлый нелепый балахон человек.
Ватсон несколько раз моргнул и потёр веки, пытаясь сбросить наваждение, но происходящее вонзалось в мозг множеством деталей, не позволяя усомниться в своей реальности: вздёрнутые кверху руки несчастного, обнажившиеся из-под съехавших до самых плеч широких рукавов, закованные в свисающие с перекладины на массивной цепи кандалы, исхудавшие, сплошь покрытые фиолетовыми пятнами гематом, свежими ожогами и воспалёнными порезами, с неестественно изогнутыми, то ли сломанными, то ли выбитыми длинными пальцами, с гноящимися ранами на месте сорванных ногтей; бурые пятна крови на убогом одеянии в тех местах, где грубая ткань прилипла к истерзанному пытками телу; босые ноги, также перехваченные на щиколотках ржавым железом тяжёлых оков; деревянный, закреплённый ремешками кляп — раздирающий губы, когда-то нежные и чувственные, а теперь покрытые запёкшейся коростой — в лицемерной попытке не дать осуждённому наложить проклятие на своих мучителей и жаждущих жестокого развлечения зрителей; венчающий кудрявую голову дурацкий колпак разоблачённого чародея и глаза, в бирюзовой глубине которых сквозь пелену перенесённых страданий всё ещё была видна несломленная гордая душа.