Шерлок.
«Как? Почему? Мы же разобрались с этим?» — мысли вспыхивали, подобно молниям, пронизывая сознание Джона убийственной жутью собственного бессилия. Его Величество, казалось, застыл, не имея ни малейшей возможности хоть как-то повлиять на разворачивающиеся перед ним чудовищные события, а толпа тем временем бесновалась, осыпая беззащитную жертву градом грязных ругательств и гнилых овощей. В этой рукотворной лавине попадались и вывороченные из мостовой камни, каждое меткое попадание которых вынуждало еле держащегося на подгибающихся ногах человека коротко вздрагивать, а сердце наблюдающего весь этот кошмар короля — болезненно сжиматься.
— Колдун! Чернокнижник! Преспешник дьявола! Лжец! — орали сотни глоток, и негодующая брань, сливаясь в безобразную какофонию, носилась над взбудораженной гурьбой, подогревая и без того бурлящую злорадством кровь. — Это ты во всём виноват! Ты предал нас! Делал вид, что помогал, а сам насылал болезни! Будь ты проклят!
Ошибка. Немыслимая, невозможная ошибка! Но как Преданный мог допустить, чтобы с ним сотворили такое? Почему не сопротивлялся, не разметал тех, кто вознамерился его пленить, с присущей ему ловкостью и непобедимостью? Ногти Джона впились в собственные ладони в тщетной попытке сделать хотя бы шаг или произнести слово, остановить королевской волей свершающееся безумие. Но будто невидимые цепи сковали Шотландца, делая его таким же беспомощным, каким выглядел и стоящий на скрипучей повозке, смирившийся с неизбежным измученный парень.
Меж тем, печальный транспорт добрался, наконец, до цели своего рокового пути — сооружённого посреди площади невысокого помоста, в центре которого возвышался белеющий свежеобтёсанной древесиной столб. Наваленные вокруг вязанки сухого хвороста не оставляли никаких сомнений по поводу предназначения этой конструкции, и Его Величество вновь дёрнулся в отчаянной попытке помешать происходящему, однако тело, всё такое же непослушное, лишь безрезультатно дрогнуло напряжёнными мышцами.
Двое рослых мужчин в тёмных сутанах, взобравшись на повозку, сняли сковывающую руки пленника цепь с вбитого в перекладину крюка и стащили его на землю, бросив на колени под ноги клокочущих ненавистью горожан. Скрюченные хищными когтями пальцы близстоящих потянулись к спутанным, склеившимся от крови кудрям, сжатые кулаки взметнулись вверх с намерением обрушиться на согбенные плечи несчастного жестокими ударами, но стоящий у костра ещё один инквизитор, лицо которого было скрыто низко опущенным капюшоном, сделал повелительный жест, и толпа отхлынула, позволив палачам поднять казнимого и завести его на подготовленный для последнего смертельного истязания помост.
Новая прочная цепь обвилась вокруг истерзанного пытками торса, накрепко притягивая Преданного к гладкой поверхности сырого столба. Один из инквизиторов освободил рот приговорённого от кляпа и, вздёрнув голову того за расцвеченный широкой ссадиной подбородок, с издёвкой заглянул в ледяную зелень глаз:
— Молись, колдун! Проси прощения, покайся. Или просто кричи — будет не так больно.
Соскочив с помоста, палачи взяли в руки зажжённые факелы, выжидательно поглядывая на того, кто, судя по всему, был здесь главным. Таинственный инквизитор медленно стащил с головы капюшон, и Джон помертвел, увидев ненавистное тонкогубое лицо князя Магнуссена. Скривив рот в змеиной ухмылке, даже не пытаясь скрыть получаемого наслаждения, Его Светлость поднёс огонь к умело сложенному кострищу, и пламя, жадно лизнув предложенное угощение, тут же затрещало сухими ветками. Помощники подожгли хворост ещё в нескольких местах, заключая привязанного к столбу человека в гибельное адское кольцо.
Сердце замерло в груди шотландского монарха, шершавый язык скользнул по пересохшим губам, неспособный более ни на какое иное действие. Да что с ним?! Почему, вместо того, чтобы прекратить этот кошмар, он лишь немо наблюдает за происходящим?
— Кричи, Шерлок! — язвительная усмешка правителя Эплдора перетекла в акулий оскал. — Порадуй своего Господина напоследок. Облегчи собственные страдания. Смерть в огне — не из лёгких.
Шерлок молчал. Пламя подкралось к узким ступням, и гибкие пальцы невольно поджались, а в следующую минуту — вспыхнул подол позорного одеяния. И вот уже всё тело Преданного охвачено ненасытным огнём, лижущим обугливающуюся кожу с выступающей на ней шипящей пузырящейся кровью. Бирюзовые, неожиданно ясные очи заметались по обращённым к смертоносному костру лицам, будто ища поддержки, и с неумолимой безошибочностью остановились на Джоне, тут же сменив отчаянную растерянность в своей лучезарной глубине на покорное смирение.
Не будучи больше в силах выносить подобную пытку, чувствуя, как его собственное тело словно поджаривается на том же самом огне, и с непонятной уверенностью осознавая, что если Шерлок всё же закричит, то боль действительно станет намного меньше, Ватсон впился в Преданного полным безмолвной мольбы взглядом: «Да кричи же, Шерлок! Кричи!»
«Нельзя, Джон, — пришёл едва уловимый ответ. — Будет хуже. Тебе.»
И обезумевший от непереносимого зрелища, совершенно сбитый с толку этим непонятным объяснением, желая хоть как-то облегчить муки вжавшегося затылком в дымящуюся поверхность столба, вытянувшегося струной и замершего Преданного, Его Величество, набрав в лёгкие побольше воздуха, попытался закричать вместо возлюбленного, с почерневших губ которого так и не сорвалось ни единого звука. Горло перехватило, сиплый свист с трудом вырвался из зияющего немым воплем рта, и лишь через несколько бесконечных мгновений Джон, наконец, услышал свой охрипший, но взрывающий оглушительную тишину голос:
— Шееерлооок!!!
Мир вокруг рушится, распадается тысячами осколков, растворяется в кромешном мраке. Руки лихорадочно шарят в этой темноте в поисках хоть какого-то ориентира, под пальцами сминается тонкая ткань простыни, а на плечо ложиться заботливая ладонь, осторожно трясёт:
— Государь… Ваше Величество…
— Шерлок!.. — выдохнул Джон, чувствуя, как из-под сомкнутых век катятся слёзы, и с усилием распахнул глаза.
— Это я, сир, Ваш Анджело, — лицо склонившегося над королём камердинера полно чуть ли не отеческого беспокойства. — Это был только дурной сон.
Окинув опочивальню всё ещё безумным взглядом, Джон нерешительно кивнул, стараясь унять сбившееся дыхание. Сон. Просто дурной сон.
Реальность постепенно вытесняла холодный ужас пережитого кошмара, но даже запущенный в комнату из-за отдёрнутых старым слугой бархатных занавесей солнечный свет не смог вытравить притаившейся в груди Его Величества ноющей боли, добавив её к уже и без того изрядному перечню тягостных треволнений, выпавших на долю шотландского монарха за последнее время.
Апрель, едва начавшись, тут же вступил в свои законные права, радуя хорошей погодой, но и его первые, на удивление ясные и погожие деньки нисколько не добавили радости в жизнь эдинбургского двора, омрачённую печальным событием: вот уже третью неделю, как правитель Шотландии Джон Хэмиш Ватсон страдал от странной хвори, приключившейся с ним чуть ли не сразу после исчезновения того, кого он считал своим другом и возлюбленным.
Поначалу признаки недуга были незаметны, растворившись в горьком потоке тоски и разочарования, что, отменяя всякую логику и здравый смысл, вовлекали несчастного монарха в круговерть болезненных эмоций, принуждая снова и снова переживать ужас необъяснимого предательства и невосполнимой потери, а также собственного, с пронзительной ясностью осознаваемого бессилия.