Ни записка, ни оставленные подарки, с каждым из которых Джон вручал Преданному кусочек своего сердца, так и не смогли до конца убедить в том, что всё случившееся между ним и его гениальным секретарём — лишь представление, разыгранное по приказу князя Магнуссена. Принять такое было попросту немыслимо, и если существовали причины, по которым Его Величество без промедления не отправился в погоню за сбежавшим любовником, чтобы, по крайней мере, прояснить самые странные из терзавших монаршую душу вопросов, то первой из них была как раз непонятная болезнь, настигшая короля сразу же вслед за шоком, вызванным побегом Шерлока.
Да и что он мог сделать? Поймать Преданного-Универсала — всё равно что пытаться пленить одного из подопечных владыки ветров Эола. Не мчаться же в Эплдор к автору всего этого безумного спектакля с требованием ответов и разъяснений? Даже затуманенному страданием и недугом сознанию Его Величества такая перспектива казалась не только глупой и рискованной, но и абсолютно безнадёжной.
Сбитый с толку, растерянный и подавленный, Джон сделал то единственное, что смог придумать: принялся ждать. Он и сам точно не знал — чего именно? Чуда? Озарения? Следующих ходов князя Магнуссена? Чего-то, что могло бы хоть немного прояснить ситуацию, дать пищу раздираемому противоречиями разуму, точку опоры покачнувшемуся и утратившему равновесие мирозданию.
Но при всей своей оправданности, принятое решение оказывало на деятельную королевскую натуру весьма пагубное влияние: в вязкой однообразности проходящих дней Джон чувствовал себя насекомым, застывшим в капле драгоценного янтаря. Казалось, вся неукротимая жажда жизни, что так яростно кипела ранее в его душе, теперь угасла, превратилась в подёрнутые сизым пеплом едва тлеющие угли. Ничего не вызывало больше монаршего интереса: ни затеянные проекты, ни текущие государственные вопросы, ни отданные под его ответственность внутриевропейские реформы. Вялое безразличие, охватившее короля, было настолько тлетворным, что доктор Андерсон, а вслед за ним и назначенный всё-таки на пост лейб-медика господин Бэрримор — Джон даже себе не мог объяснить, почему он в этом вопросе последовал рекомендации вероломного Преданного — предположили отравление Его Величества сбежавшим шпионом эплдорского князя, повергнув тем самым короля в ещё более глубокую пучину мрачных раздумий и чувств. К счастью, проведённый докторами тщательный осмотр показал, что подобное предположение лишено всяких оснований, и Джон, угнетённо ожидавший врачебного вердикта, вздохнул с заметным облегчением. Надо ли говорить, что Его Величество многим больше огорчил бы не сам факт отравления, а то, что отравителем, несомненно, мог быть только Шерлок, обманутое доверие к которому и так давило на Шотландца поистине неподъёмным грузом.
Вслед за вялостью пришли мучительные мигрени, жжение по всему телу, странные продолговатые высыпания на груди и спине, тягучая боль в суставах, словно их кто-то немилосердно выкручивал. Доктор Бэрримор, вновь посоветовавшись с личным лекарем Её Величества, а также с главой гильдии господином Мортимером, пришёл к выводу, что все эти симптомы имеют причины исключительно душевного характера и проистекают от расстроенных нервов венценосного пациента. Леди Хупер, как прекрасно зарекомендовавший себя ятрохимик, взялась за изготовление успокоительных микстур, предназначенных облегчить королевские мучения, а новый лейб-медик, интересующийся не только традиционной медициной Старого Света, предложил попробовать иглоукалывание — целительный метод, привезённый откуда-то из Китая, страны далёкой и загадочной. И хотя стараниями приближённых докторов Его Величество действительно стал чувствовать себя лучше, изгнать необычную болезнь окончательно не получалось.
Кое-как справляясь с монаршими обязанностями, которые, в основном, сводились к подписанию составленных советниками указов, основную часть бесконечно тянущегося для него времени Джон предпочитал проводить в одиночестве, томимый ипохондрией и изнуряющими размышлениями. Теперь же к прочим симптомам нервного недуга добавился ещё один: явь — бесцветная и безвкусная, похожая на вылинявший сон — сменялась ночными кошмарами, изматывающими своей реалистичностью.
Не желая в таком состоянии ни общения, ни даже особого к себе внимания, Его Величество, меж тем, не смог отказать в аудиенции своей королеве, впервые после возвращения в Эдинбург из вынужденного изгнания осмелившейся нанести визит болящему супругу.
Вечер уже наполнил опочивальню шотландского монарха тягучим сумраком, рассеиваемым сиянием немногочисленных свечей — глаза Джона также нещадно болели от слишком яркого света — когда Её Величество, учтиво поклонившись мужу и государю, тяжело опустилась в предложенное немногословным собеседником кресло. Скользнув взглядом по её располневшей фигуре, Ватсон почувствовал слабую волну нежности, омывшую его измученную душу — ребёнок, тонкая ниточка, по-прежнему связывающая Джона с невольным и ничего не знающим о ней отцом малыша, всё ещё была здесь, с ним.
Очередная нестерпимая в своей правдоподобности мысль вдруг полоснула и без того израненную душу: а действительно ли не знающим? Разве так уж невероятно предположить, что изнасилование несчастной леди Морстен — вовсе не неприемлемое для Преданного задание, выполнение которого повлекло необходимость покончить с собой? А если всё это — лишь часть хитрого плана, остающегося для Джона сплошной непостижимой загадкой? Обман, притворство, игра — зачем? С какой целью? И что делать теперь? Ведь он женился на Мэри лишь для того, чтобы защитить Шерлока и его будущее дитя. Имеет ли сие смысл теперь? Возможно, стоит поговорить об этом с королевой, признаться, что он знает о своей непричастности к её беременности? А дальше? Объявить, что малыш родился мёртвым и отдать его в какие-то добрые, заботливые руки, обеспечив всем необходимым? Ведь если допустить, что Шерлок на самом деле помнит о своём насилии над Мэри, то давно догадался и о собственном отцовстве, и уже наверняка доложил о ребёнке князю Чарльзу. И кто поручится, что родившееся дитя не станет ещё одним рычагом давления на него, Джона?..
Собственные, вполне логичные мысли вызвали, тем не менее, волну неожиданно безапелляционного негодования, а поднявшие было мерзкие головы обида и злость с шипением убрались в своё гнездо на задворках джоновой души: перед глазами Его Величества с убийственной отчётливостью пронеслись картины из увиденного накануне сна, а в сердце ярко вспыхнули пережитые во время него эмоции и тот короткий молчаливый диалог, что состоялся между королём и его Преданным. Его Преданным. Вопреки всем доводам рассудка, Джон не желал верить в предательство Шерлока. Тот человек из сна попросту не мог его предать!
И всё же…
Словно почувствовав смятение, вновь наполнившее душу её неверного супруга, Мэри вздохнула с неожиданным сочувствием:
— Я вижу Ваше отчаяние и понимаю его причину, мой друг, но Вы не должны так это воспринимать. Поймите — это же только Преданный, он — марионетка в руках искусного кукловода, а князь Магнуссен владеет подобным умением в совершенстве. Бедный юноша не желал Вас обманывать, он лишь талантливо выполнял то, что ему было приказано. И не Ваша вина, что Вы поверили в представление — о способностях Преданных ходят легенды, они подобны сладкоголосым сиренам, которым никто не может отказать. Они всегда добиваются поставленной перед ними цели. Это большое везение, что князь не приказал своему слуге попросту убить Вас. В любом случае — Вам его не вернуть, а если Вы и сделаете это помимо воли Его Светлости — молодой человек наверняка погибнет без своего Хозяина, ведь в этом случае ему не будет приказано жить рядом с Вами.
С удивлением воззрившись на жену, проявившую не только безукоризненное сочувствие и понимающее терпение, но и довольно глубокие познания о предмете разговора, Джон не смог удержаться от вопроса:
— И откуда, мадам, вам столько известно об отношениях между Идеальными Слугами и их Хозяевами?
Довольно прозрачные намёки на то, что Мэри известно об их особой с Шерлоком связи, Его Величество предпочёл не заметить, хотя и с некоторой смесью вины и уважения отметил для себя снисходительность королевы к сердечному выбору венценосного мужа.