Отброшенная с отвращением плеть полетела в полумрак комнаты, а испепеляющая страсть зашипела, будто залитая ушатом холодной воды, защипала в глазах горьким дымом жалости и — совсем чуть-чуть — тут же заткнувшейся ревности. Даже в страшном сне Джон бы не поверил, что Шерлок мог пойти на такое по собственной воле. Но невидимый голос, знакомый до омерзения, словно подслушав мысли Шотландца, произнёс тоном хорошо обученного лицедея:
— О, я понимаю: подобное зрелище Вас не слишком возбуждает, сир! Вы же у нас правильный и добросердечный христианин, настоящий рыцарь — во всяком случае, хотите казаться именно таковым. Но… Боюсь, сейчас у Вас просто нет выбора. Шерлок умирает, и это Вы виноваты в его страданиях. Торговец ведь предупреждал: боль — самое сильное ощущение, которое Хозяин может дать Идеальному Слуге. То, что обеспечивает подлинную Связь. А Вы сплоховали, не захотели ставить клеймо. Разве Вам не известно, что без этого Преданному не выжить? Как и Вам без него, кстати. Ай-яй-яй, милорд, ай-яй-яй! Вашими благими намерениями выстлана дорога в ад. К счастью, ещё не поздно всё исправить. Возьмите своего Падшего Ангела, возьмите грубо и жёстко, утвердите свою власть. Смелее же, сир, смелее! Вы знаете, что нужно предпринять…
К собственному глубокому сожалению, Джон действительно знал. Он абсолютно чётко понимал сейчас, что это единственная возможность спасти их обоих. Но не представлял, КАК сможет это сделать.
Шерлок застонал еле слышно, и в этом не было больше ничего томного и соблазнительного, как и в неудобной, ограничивающей движения позе — лишь мука многократно насилуемого существа. Джон по-прежнему не видел лица Преданного, зато теперь мог прекрасно рассмотреть его связанные над головой руки, притянутые к изголовью кровати прочными ремнями.
Конечно, это он, Джон, виноват во всём. Он должен был послушаться старика Ромуса. Чистоплюй, боящийся замараться! Из-за его самоуверенности Связь оказалась недостаточно прочной, и Шерлоку пришлось вернуться к князю. Но больше он не совершит подобной ошибки, чего бы ему это ни стоило. В этот раз он всё сделает правильно.
Закрыв глаза, чтобы не потерять остатки возбуждения, Шотландец вслепую приблизился к распластанному на ложе Преданному, нащупав колени, скользнул ладонями по внутренней стороне напряжённых бёдер, ткнулся ослабевшей эрекцией в беззащитный пах, невероятным усилием стараясь отогнать видения покрывающих его ран, и, оттянув до основания собственную обмякшую кожу, резко вошёл в хлюпающий от чужой спермы проход, горячий и на удивление узкий.
Первые толчки дались Джону с огромным трудом, но мгновение спустя возбуждение вернулось, вызвав, однако, недоумение и гадливую досаду на самого себя. Король открыл глаза, чтобы сильнее необходимого не поддаваться выползающему из тёмного закоулка души и обычно легко контролируемому искушению, но вид туго стянутых ремнями тонких запястий вопреки рассудку и внутреннему неприятию неожиданно отозвался ещё более горячим всплеском внизу живота. Опьянённое беспомощностью вздрогнувшего под ним Шерлока монаршее тело стало вбиваться жёстче и сильнее, а крепкая ладонь властно накрыла и без того плотно сжатый рот своей, казалось бы, нежеланной жертвы. Нет, Джон нисколько не опасался, что крики или громкие стоны насилуемого парня разбудят Анджело, продолжавшего всё так же безучастно посапывать в уютном кресле, или что, услыхав их, в опочивальню ворвётся дежуривший за дверью Грегори, — он точно знал, что Шерлок не станет кричать. Но собственное, ничем не сдерживаемое господство было ошеломляющим. А губы под шероховатой дланью — такими нежными и податливыми, что Его Величеству до умопомрачения захотелось, зарычав, прикусить их зубами — до боли, до выступивших пунцовых капель, которые потом можно будет слизать, чувствуя их солоноватый, пропахший вереском вкус, вкус его Шерлока. Только ЕГО Шерлока!
Уловив желание будто ополоумевшего Хозяина, Преданный, наконец, повернул голову, послушно обращаясь к Джону лицом и предоставляя тому возможность воплотить свою жестокую прихоть со всем возможным удобством. И в потемневших до изумрудного оттенка глазах, за привычными смирением и покорностью, Его Величество, к своему стыду и — о, боги, да! — облегчению, увидел то, что заставило вмиг протрезветь захваченное непотребной одержимостью сознание. Робкий, почти неуловимый укор: Джон, ты же обещал, ты ведь поклялся никогда не делать со мной этого… — даже приглушённый безропотным повиновением, позволил королю тут же сбросить с себя кошмарное наваждение.
Ужаснувшись содеянному, проклиная себя и еле сдерживая готовый сорваться с уст вопль раскаяния, Шотландец отпрянул от Шерлока, с отвращением взирая на собственный, покрытый кровью Преданного, всё ещё возбуждённый фаллос. Разразившийся вслед за этим жуткий хохот, заставив встать дыбом волосы на монаршем затылке, заполнил опочивальню, превращаясь в омерзительных летучих тварей. Шуршащие кожистые крылья закрыли всё пространство, поглотив в своей серой попискивающей пучине ложе с привязанным к нему Шерлоком. Отчаянно вскрикнув, Джон бросился в эту копошащуюся массу, движимый лишь одним желанием: спасти и защитить, — но поскользнулся в быстро увеличивающейся под ногами луже неизвестно откуда взявшейся в таком количестве крови и упал, хватаясь руками за обжигающую пустоту. В глазах потемнело, дышать стало нечем, а взорвавшееся в груди сердце вылетело из горла вместе с тоскливым и полным безнадёжности воем.
— …Ваше Величество! Сир! Государь! Джон, мать твою! Да очнись же ты! — увесистая пощёчина обожгла лицо. Король возмущённо замычал и открыл глаза.
Наплевавший на всякие приличия и субординацию Грег навис над ним с расширенными от ужаса глазами, придерживая одной рукой за плечи, а вторую занося для очередного удара.
Что? Что случилось? Он опять полез на стремнину, как тогда, в детстве? А верный Лестрейд и в этот раз вытащил его и пытается привести в чувство?
Нет… Он в своей спальне, и, кажется, всё ещё ночь.
— С ума сошёл? — Джон резко поднялся, отталкивая от себя капитана, в беспокойстве о своём сюзерене не побоявшегося рискнуть собственной головой. — Что себе позволяешь?
— Простите, государь, — тут же согнулся в извиняющемся поклоне командир королевской стражи, — но Анджело выскочил с криками, что Вы умираете…
— Анджело? — Джон наморщил лоб, всё ещё не совсем понимая, что вообще происходит.
— Да, он побежал за доктором, а я пытался Вас разбудить, — лицо капитана выражало крайнее беспокойство. — Вы не могли проснуться и так стонали, метались, что-то бормотали…
— Бормотал?
— Да, — Лестрейд замялся, — звали его.
— Его? — король вскинулся, внезапно со всей отчётливостью вспомнив мучивший его совсем недавно кошмар. Отбросил одеяло, намереваясь встать, но тут же прикрылся снова. Под взмокшей от пота рубашкой было явно заметно так и не спавшее возбуждение, которое мудрый капитан предпочёл вежливо оставить без внимания.
Так и не уснув более до самого утра, невзирая на все микстуры талантливой леди Хупер, Его Величество встретил новый день в самом ужасном расположении духа. Теперь Шотландца, ко всему прочему, терзало ещё и осознание того, что он является клятвопреступником и предателем. Неверность Преданного можно было объяснить зависимостью от чужой коварной воли, стечением печальных обстоятельств, но что могло оправдать его, Джона Хэмиша Ватсона? И пусть это было лишь во сне, но короля не покидала мысль, что данное когда-то Шерлоку обещание нарушено, и в том виновна тёмная и постыдная, прячущаяся в самых глубинах естества, но неотъемлемая и неистребимая часть его собственной проклятой души.
Впрочем, он не искал себе оправданий — ничего подобного никогда бы не допустили рыцарская честь и мужская гордость Его Величества. Но надорванное многодневной пыткой сердце остро нуждалось хоть в каком-то утешении, и ноги сами принесли Джона туда, где, как ему казалось, он мог найти не только поддержку, но и понимание.
Королева, так мудро и своевременно проявившая сострадание к тягостному положению супруга, тем самым вновь открыв для себя кредит монаршего расположения, всё ещё пребывала в постели, нежа раздобревшее тело покоем и изысканным фруктовым десертом. При появлении короля, Её Величество тут же поспешила придать личику соболезнующее выражение и распорядилась принести государю утренний чай и все положенные к нему вкусности.