И теперь, несмотря на все щадящие условия для измученного пытками пленника, итог данного путешествия мог быть только один.
Если, конечно, не случится какого-нибудь чуда.
Понимание сего факта очень быстро сменило чувство облегчения, возникшее было после вмешательства Короля-Императора, а пробудившаяся вслед за ним надежда на побег во время пути в Лондон, на котором особо настоял Майкрофт Холмс, вопреки желанию налетевших в мгновение ока родственничков князя Магнуссена расправиться с Шерлоком тут же, в Эплдоре, умирала с каждой минутой приближения к английскому берегу. Да, раны на теле Преданного затягивались с неимоверной для простого смертного скоростью, но он по-прежнему был слаб и измучен. А круглосуточная и не теряющая бдительности стража, а также тяжёлые браслеты, сковывающие цепями руки и ноги заключённого, о способностях которого ходили легенды, ставили огромный и жирный крест на любых изобретаемых воображением Джона вариантах освобождения, кроме, разве что, того единственного, чтобы, став клятвопреступником, всё же проститься со своей собственной честью и запятнать доброе имя Дома Ватсонов изменой Императору, которому он много лет назад присягал на верность, попробовав ныне вступить с его гвардейцами в открытую резню с целью отбить дорогого сердцу пленника Короны.
Немыслимо. Немыслимо почти так же, как и убийство, предложенное в обмен на жизнь Шерлока эплдорским извращенцем и садистом. И не только самим актом беспрецедентного вероломства со всеми вытекающими отсюда последствиями как для самого Ватсона, так и для Шотландии, не говоря уже о новых взлелеянных реформах, а и тем, что попытка наверняка останется лишь попыткой и принесёт только смерть всем сопровождающим своего короля в его безумном демарше, а самого Джона, если ему повезёт выжить, приведёт на одну скамью подсудимых вместе с Преданным: силы имперцев, упрочненные приспешниками Эплдора, и его небольшого отряда, не рассчитанного на вооруженное масштабное столкновение, абсолютно несопоставимы.
Солнце, будто насмехаясь над горестными мыслями одного из помазанников божьих, искрило весёлыми бликами, отражающимися от зеркальных осколков волнующейся водной поверхности. Джон наполнил лёгкие морской свежестью и, не удержавшись, зажмурился с ощущением бессилия от едва пресекаемого порыва к хоть какому-нибудь, но немедленному действию. И вздрогнул, оборачиваясь — предчувствуя, предвкушая, ожидая…
Не напрасно. Небольшая дверца, ведущая на нижние ярусы, распахнулась, и в сопровождении четырех гвардейцев, поначалу щурясь от яркого солнца, но тут же привыкнув к дневному освещению и моментально осматриваясь, на палубу шагнул высокий стройный мужчина. Самый желанный мужчина. Самый дорогой человек. Скованный цепями, чуть прихрамывающий, потрёпанный. Любимый.
Первым порывом было кинуться навстречу, заключить в объятия — плевать на всех свидетелей — но натолкнувшись на строгие взоры выполняющих свой явно не приносящий удовольствия долг охранников, Джон остановился. Не стоит устраивать представление, тем более, что к Шерлоку всё равно вежливо, но не пропустят.
Разумно следуя инструкциям не допускать щедро наделённого различными способностями и навыками пленника не только до общения с кем бы то ни было, но и к борту, стража, остановившись у грот-мачты и взяв узника в настороженное кольцо, позволила тому прислониться к её основанию. Опершись, скорей, на плечо, нежели на бок, и явно щадя глубоко израненную спину, Шерлок расслабил колени и, чуть заметно благодарно кивнув немного сдвинувшемуся в сторону догадливому стражу, нашёл глазами того, кто с первой секунды его появления наверху не сводил со своего Преданного жадного и ждущего взгляда.
«Здравствуй,» — в яркой синеве тревожных глаз полыхало радостью встречи и отчаянным беспокойством.
«Здравствуй,» — с нежностью ответила ей прозрачная бирюза.
Нельзя подойти. Нельзя обнять. Нельзя даже поговорить. Но что значат эти мелочные запреты для тех, кто способен общаться и понимать друг друга без всяких слов и прикосновений? Что значит молчание для двух людей, отчётливо слышащих друг друга даже тогда, когда они не произносят ни звука?
Джон печально улыбнулся. Пальцы, вцепившиеся в подвернувшийся трос, подрагивали от напряжения вовсе не из-за лёгкой качки разрезающего волны судна.
«Как ты?»
«Не переживай, я в норме,» — попытались дать утешение лёгкое пожатие плеч и ответная улыбка. Ватсон недоверчиво прищурился.
«Это после всего? Я ведь не просто видел твои раны, ты же знаешь.»
Преданный переместил вес на другую ногу и на мгновение отвёл взгляд, но тут же вновь прикипел им к дорогому лицу, виновато обласкивая новые морщинки, пытаясь подарить утешение… Вздохнул.
«Знаю. Это… Прости. Я уже в норме. Или совсем скоро буду.»
Джон досадливо потёр переносицу, глянул исподлобья:
«Шерлок, оставь. Ничего не в норме!»
«Ты теперь в безопасности. Это главное,» — упрямо настаивало обволакивающее, окутывающее собою тепло. Король стукнул кулаком по собственному бедру, не обращая внимания на лёгкое недоумение бдящих гвардейцев:
«Но не ты! Это я должен был убить его! Всё было бы проще.»
Пленник ласково покачал кудрявой головой:
«Тебе бы не позволили, от тебя ожидали. От меня нет. — И вновь улыбнулся. — Я не жалею.»
Ватсон, не отводя взора от парня, обессиленно прислонился к скрученным в бухту канатам и невесело усмехнулся.
«Я вижу.»
Очередное молчаливое: «Прости,» — лишь удвоило досаду. И снова, почти бесконтрольно и непреодолимо, захотелось обнять это растрёпанное чудо, умудряющееся утешать даже так, даже тогда, когда самому чертовски требуется помощь. Прижать его к истосковавшемуся сердцу покрепче…
«Да пошёл ты, Шерлок! — Его Величество смотрел в любимые глаза со всей сокрушительной жаждой рвущегося навстречу Преданному сознания. — Люблю тебя. Не могу тебя снова потерять. Не могу!»
«Еще не вечер, Джон,» — примирительно взмахнули ресницами серо-зелёные омуты, и король, вопреки всему пониманию ситуации, несчастно кивнул:
«Да, я должен что-нибудь придумать, должен…»
Уловив это загнанное в угол, охрипшее от безмолвного крика отчаяние, Шерлок сделался вдруг очень серьёзным:
«Это ничего, если нет.»
Джон задохнулся.
Паника, которую удавалось неимоверным усилием воли держать в узде, вновь подняла свою уродливую голову:
«Я не могу тебя потерять! Слышишь?!»
Преданный выпрямился и инстинктивно сделал шаг по направлению к королю — дотронуться, забрать эту надсадную горечь, унести её прочь, не нужна, не теперь, ещё, возможно, настанет её час, но пока — к чёрту, к чёрту! Но один из сопровождающих гвардейцев заступил дорогу — нельзя, мотнул головой по направлению к трюму: пора возвращаться, длинных прогулок по палубе заключённому не положено, да и таких-то не положено… Кивнув, повинуясь приказу и уже разворачиваясь, пленник всё же не выдержал, оглянулся через плечо, посылая на прощание еще одну волну нежности и тепла тому, ради кого пошёл бы на всё — не только на муки и пытки, не только на смерть.
«Я люблю тебя, Джон.»
«Шерлок…»
Ватсон изо всех сил закусил губу, чувствуя солоноватый привкус на языке и разрывающую грудину тоску. Вырвавшийся-таки хриплый шёпот, подхваченный столь же солёным из скорбной солидарности морским бризом, полетел вслед, погладил родные плечи и, вопреки всему, наконец, обнял — бестелесно, безгреховно, непорочно…
— Шерлок…
За спиной вежливо кашлянули.
— Государь? — участливо произнёс знакомый голос.
Капитан Лестрейд, с которым в возникшей суете Джону так и не удалось толком поговорить, переминался с ноги на ногу с несвойственной ему растерянностью.
«Что, мой верный вояка, ты тоже прекрасно понимаешь, что положение безвыходное?» — печально вздохнул про себя король, но озвучивать собственные переживания не стал — зачем говорить о том, что и так ясно, тем более, что разговорами тут вряд ли можно что-то изменить.