— Что ж, такая жертвенность производит впечатление, даже если и проистекает из невозможности сделать иной выбор, — председательствующий задумчиво побарабанил пальцами по разложенным перед ним бумагам. — Суду более-менее понятны причины, по которым подсудимый оказался в замке князя Магнуссена, — пытливый взгляд медленно скользнул с Преданного на короля, — но вот почему Вы, сир, отправились в Эплдор? Ведь у Вас — и это ни для кого не секрет — с Его Светлостью отношения были далеко не дружескими, и вдруг этот визит? Тайно, с небольшим отрядом сопровождения… Какие цели Вы преследовали?
Джон почувствовал, как кровь приливает к лицу. Это не было стыдом — он не сделал ничего такого, за что можно было бы стыдиться — но вспоминать те события и оставаться при этом спокойным Шотландец попросту не мог.
— Я хотел вернуть Шерлока, — произнёс он, с трудом разжимая непроизвольно стиснутые зубы. Ненависть к уже мёртвому врагу захлестнула душу кипящим гневом, смешанным с покаянным удивлением: как он мог сдержаться и не придушить Магнуссена сразу после того, как увидел, что этот мерзавец сотворил с его любимым человеком?
— Но, как Вы до этого упомянули, — судья аккуратно сверился с собственноручно сделанными пометками, — Преданный оставил записку, в которой говорилось, что на самом деле он принадлежит князю, а не Вам. Если у Вас возникли какие-то, не спорю, законные сомнения на этот счёт — почему Вы не обратились в Малый Суд с имущественным иском, как это ранее делал сэр Чарльз?
— Шерлок — мой друг и советник, а не имущество, — Джон прилагал колоссальные усилия для того, чтобы клокочущее негодование не вырвалось через взгляд или голос, рикошетя на ни в чём не повинного господина правоведа, который всего лишь старательно исполнял свой долг. — А я не Чарльз Магнуссен! К тому же, у меня просто не оставалось времени на обращение к третьей стороне для разрешения нашего с князем… конфликта.
— Но ведь Вы отправились в Эплдор не сразу вслед за сбежавшим слугой, а лишь через несколько недель, — продолжал неумолимо уточнять председательствующий. — И Вы утверждаете, что у Вас не было времени?
— Я не знал, как мне поступить, Ваша честь, — признаваться в собственном бессилии, да ещё и публично, было очень нелегко. Джон сглотнул и расправил плечи, справляясь с чувствами. — Сперва поверил оставленной Шерлоком записке. Потом не представлял, что и думать. А спустя три недели… — он запнулся, — да, почти через три недели я получил анонимное письмо, в котором говорилось, что мой секретарь не просто находится в замке Эплдора, а, согласно какому-то чудовищному, заключённому с князем договору, подвергается жестоким пыткам.
— И Вы поверили анонимному письму? — не скрыл удивления судья.
— Как выяснилось позже, письмо было инициировано самим сэром Чарльзом с очень определённой целью: заманить меня в ловушку, — невесело усмехнулся Шотландец. — И это ему удалось более чем. Не буду утверждать, что не подозревал чего-то подобного, но… После получения сего послания я точно знал лишь одно: каждый час моего бездействия добавляет Шерлоку невыносимых страданий. Любое промедление было недопустимо.
— Значит, Вы, король Шотландии, отправились в Эплдор, чтобы спасти слугу? — недоверчиво нахмурился глава суда, и остальные служители Фемиды последовали примеру патрона, выражая свой скептицизм довольно красноречивыми гримасами.
— Скорее, друга, — настойчиво повторил Ватсон, стараясь не обращать внимания на реакцию чиновников.
— Любопытно было бы взглянуть на эту анонимку, — подал голос один из судей. — Она сохранилась?
— Да, я сохранил письмо, и посланный мной в Эдинбург человек доставил его в Лондон ещё до начала слушания, — подтвердил король. — Мы передали документ господину Смиту, и если уважаемому суду будет угодно…
Повинуясь жесту высокочтимого подопечного адвокат защиты поспешил предъявить блюстителям закона слегка измятый лист, присовкупив на всякий случай к нему и оставленную Преданным записку. Пока судьи знакомились с содержанием представленных документов, Джон продолжил:
— Как видите, всё сказанное мной — абсолютная правда. Я догадывался, что за жизнь и безопасность Шерлока мне придётся заплатить князю непростую цену, неизмеримую, быть может, ни в золоте, ни в драгоценностях, но…
— Постойте-ка! — перебил Ватсона председательствующий, не отрывая глаз от письма. — Но ведь тут не названы ни имя вельможи, ни его титул. С чего Вы взяли, что речь в анонимке идёт именно о князе Магнуссене?
— А вы подумали о ком-то другом, прочтя это? — не сдержался от язвительности Шотландец.
Раздражённо тряхнув буклями, судья не нашёл, что возразить и только взмахнул рукой, поощряя Его Величество к дальнейшей исповеди.
Тщательно подбирая и взвешивая каждое слово, Джон коротко, не вдаваясь в возмутительные для каждого добропорядочного христианина детали, поведал о своём прибытии в Эсперанж и о том, как сэр Чарльз его принял, потребовав взамен на свободу пленника совершенно невозможного.
Но глава суда, которого в силу исполняемых обязанностей интересовали как раз подробности, не был намерен щадить ничьих чувств, а потому спросил почти с нажимом:
— И чего же такого совершенно невозможного потребовал от Вас покойный?
Помолчав несколько секунд, в течение которых последние сомнения были отринуты окончательно, Джон поглубже вдохнул и ответил как можно спокойнее и решительнее:
— Я не хотел говорить об этом, понимая всю серьёзность подобного заявления и те, возможно, необратимые последствия, которые оно будет иметь для внутренней политики нашей великой Империи, тем более, что никаких доказательств, кроме, разве что, слов Шерлока да показаний присутствовавшего при этом княжеского прислужника, который вряд ли согласится дать их добровольно, у меня нет, но, видимо, правда должна быть раскрыта, какой бы ужасной она ни была.
Ещё один глубокий вздох ненамеренно, но эффектно перетёк в драматическую паузу, закончившуюся поистине непредсказуемым для всех присутствующих признанием:
— Князь Магнуссен потребовал от меня поступиться честью, пойти не только против собственных принципов и убеждений, но и нарушить данную Богу и Совету Наций присягу. То, что Его Светлость желал получить взамен жизни несчастного узника, то, что я отказался ему дать, обрекая на смерть не только себя и Шерлока, но и всех прибывших со мной людей — это жизнь нашего Императора.
— Клевета! — юного герцога Курляндии подбросило над мягкой обивкой предназначенного ему кресла, и он взвился во всю длину своего немалого роста над такими же, что и у него, потрясенно-возмущёнными физиономиями единомышленников. — Как Вы смеете?!.. Это клевета!!!
Его Величество Джон Хэмиш Ватсон не спеша повернулся в сторону крикливого выскочки и смерил парня тяжёлым колючим взглядом. Лицо Шотландца, с которого всего секунду назад ни твёрдая решительность, ни глубокие переживания не смогли стереть светлого отражения доброй и совестливой души, вдруг окаменело в выражении холодной надменности и презрения к недостойному сопернику.
— Я правильно понял? Вы сейчас назвали короля Шотландии, рыцаря Объединённой Империи — ЛЖЕЦОМ?
Племянник покойного сэра Магнуссена изменился в лице. Судьи переглянулись. Ошибочно казавшийся ничуть не примечательным Его Величество, только что полностью соответствовавший амплуа покладистого и мирного человека, вдруг на глазах из смиренного ответчика превратился в жёсткого и гордого правителя с такой внутренней силой, что всем присутствующим на секунду почудилось — он смог бы, дав ей волю, уничтожить зарвавшегося юнца одним движением брови или щелчком пальцев.
Зал притих, захваченный моментом. Белокурый Иоган, внезапно ощутив себя оранжерейным цветком, оказавшимся на пути неукротимого восточного ветра, плюхнулся обратно в кресло, как подкошенный. Предпочтя благоразумно умолкнуть, хотя данное решение вряд ли было вполне осмысленным, он для большей надёжности поглубже втиснулся в бархат сидения меж также притихших родителей.