Но, пожалуй, если и сравнивать себя со стихией, то сейчас он скорее был дождём. Тем мелким, нудным, затяжным, что стучал в эту самую минуту по крыше дорожной кареты, тоскливо моросил, орошая головы сопровождающих королевскую чету гвардейцев, медленно, но верно размывая дорогу, стелющуюся под копыта верховых и запряжённых лошадей. Размывая душу.
Потрясение от невероятной смены собственных эмоций на суде — от глухого чёрного отчаяния до засверкавшего всеми красками радуги восторга неожиданного спасения и нового статуса его Преданного — высосало до дна истерзанное сознание и вернуло давно забытую боль в когда-то раздробленном пулей плече.
Разумеется, он был несказанно рад. Видеть Шерлока живым, поглощённым обступившими его английскими придворными, выражавшими почтение давно оплаканному и нашедшемуся через столько лет принцу. Видеть нежность и промелькнувшую слезу в глазах его старшего брата, так неожиданно сумевшего обратить страшное судилище в апогей триумфа. Он был бесконечно счастлив, утирая собственные слёзы облегчения и не обращая внимания на всех свидетелей его слабости, что могли их заметить. И также бесконечно удручён, наблюдая восторг подданных Холмсов и плотную стену человеческих тел, его выражавших, заключивших Шерлока словно в кокон, со стороны, потому что рядом Джону не было места. По крайней мере, сейчас. Неспособному защитить ранее от Магнуссена, неспособному пробиться к своему бывшему секретарю теперь. Он лишь дождался, когда ясная бирюза любимого взгляда всё же проникнет на мгновение сквозь мельтешение чужих силуэтов и встретится с его собственной синевой, вложив в свою улыбку и кивок всю радость, всю нежность, на которую только был способен, и подтверждение всех до одной клятв, что были им когда-то произнесены. Он стал лишним. Так неожиданно, так быстро, так неотвратимо. У Шерлока Холмса отныне иной дом, иная, родная, семья, иные обязанности. Которые, несомненно, поглотят всё его внимание если не навечно, то уж точно на очень продолжительное время. Пора отпустить своего подопечного, Ватсон, тем более, что ты оказался гораздо худшим защитником, чем должен был быть.
И Джон отпускал. Если не душой — с ней всё было не в порядке и долго ещё будет, он знал, знал, чего уж лукавить с самим собой — то действием: развернувшись и покинув зал суда, не позволив себе обернуться более ни разу, шагая в ногу с идущей рядом Мэри и следующим за другом и сюзеренном верным Грегори. Задержавшись лишь для того, чтобы набросать несколько прощальных строк своему бывшему секретарю, искренне выражая свою радость, поздравляя с обретённой семьёй, высказывая надежду, что они обязательно когда-нибудь встретятся вновь и заверяя в своей безоговорочной поддержке и дружбе впредь, что бы ни случилось и сколько бы лет ни минуло. Письмо, подписанное полным именем, запечатанное личной печатью, было унесено лакеем Холмсов, а дорожная карета влекла чету Ватсонов по направлению к Эдинбургу. Родному до придыхания и казавшемуся осиротевшим до боли.
Джон не смел, находясь рядом с супругой, потерять лицо, выказывая неуместные эмоции, старался держать себя в руках и выглядеть если не бесстрастным, то хотя бы спокойным. И очень надеялся, что внешне ему это удаётся много лучше, чем внутренне, ведя сам с собой бесконечный монолог, уговаривая взбесившийся водоворот самых разных противоречивых чувств угомониться и… Попрощаться. С мечтами, с несбывшимися и, теперь-то он понимал, несбыточными надеждами, с возможностью счастья рядом с любимым. Ликуя от благостного исхода, казалось бы, совершенно безнадёжного судилища и заливаясь беспросветной тьмой так или иначе настигнувшего одиночества.
«Что ж. Прощай, мой Шерлок, — повторял он себе снова и снова. — Слава Богу, что наше расставание не несёт теперь характер необратимости. Ты жив — вот главное. Возможно, мы даже не раз с тобой встретимся вновь. И чёрт с ним, если не как любовники, плевать. Кроме того, все проблемы твоего статуса решены. Невероятно. Теперь сир Майкрофт обязан позаботиться о тебе, и он это сделает, или Джон Ватсон ничего не понимает в людях.»
Он улыбнулся. Улыбка самому показалась не слишком доброй, скорее горькой, но он ничего не мог с этим поделать. Наряду с согревающей душу радостью за любимого человека, он всё же был… Поражён? Оглушён?.. Зол? Возмущён? Обижен?.. В бешенстве?.. Ничего из этого и всё одновременно. За то, что Майкрофт Холмс промолчал о своих планах, когда Джон униженно умолял о помощи. За то, что позволял так отчаиваться, хотя мог, мог… Не мог. Конечно же, не мог. Всё висело на волоске, и Джон это понимал. Майкрофт ни за что не открыл бы карты раньше, чем нужно, сие в натуре политика, политика высочайшего уровня. Даже перед ним не мог, и Ватсон в глубине души осознавал, что ему при этом глубоко сочувствовали. Да и он сам тоже хорош с обвинениями в том, что если бы это был близкий Королю-Императору человек, тот был бы больше заинтересован в помощи… Никогда не забудет промелькнувшую тогда в глазах Холмса боль, теперь-то он знает — почему…
Тем не менее, пусть совершенно иррационально, Джон был оскорблён. Видимо, тем, что позволил Императору увидеть себя таким отчаявшимся и несчастным. Тем, что зная о существовании надежды, его не остановили в этом унижении. И потому, уезжая, не счёл необходимым попрощаться. Только поклонился в ответ на устремлённый в его сторону взгляд, выразив благодарность человеку, спасшему сегодня его… нет, их Шерлока. И тут же отнявшему. Для лучшей доли. И пусть это было справедливо, пусть это было тем, с чем воистину можно жить, с чем можно смириться, но никак не исключало чувства глобальной вселенской потери.
Говорят, когда человек теряет руку или ногу, он ещё очень долго ощущает её присутствие, может испытывать фантомные боли в том, чего на самом деле давно лишился. У Джона же болела душа. И одновременно с тем казалось, что его лишили сразу всех конечностей, только вместо эфемерного присутствия оных он осязал какую-то дурную пустоту, неспособную заполниться уже ничем…
«Врешь, Джон Ватсон Шотландский! Есть чем! Несмотря ни на что, ты счастливчик! Даже в этой ситуации, назло всем и всему, тебе удалось остаться не с пустыми руками! И пусть твой Шерлок далёк теперь, как мираж, о котором когда-то рассказывал странствующий пилигрим, у тебя всё же осталась крохотная его часть, которую ты поклялся защищать и оберегать, которая всегда будет с тобой по-праву. Вот твоё утешение, Ватсон! И не смей говорить, что этого мало! Потому что это не так. Это больше, чем ты мог надеяться в своей жизни — продолжение рода, в том числе твоего собственного, благослови Боже вашу общую, как выяснилось, прабабку. Это, возможно, родные черты, которые всегда будут напоминать о самом дорогом человеке, что был в твоей жизни. Это ещё одно самое дорогое существо — пока не рождённое, но то лишь дело времени… Ты счастливчик, Джон, ты счастливчик.»
Мэри рядом, словно почувствовав направленные на её лоно мысли супруга, вздохнула, и Джон едва удержал собственный ответный вздох. Он не понимал, как можно было ощущать такую нежность к ещё нерождённому ребёнку и одновременно оставаться абсолютно равнодушным к его матери, но он ощущал. И оставался. Недавно промелькнувшая надежда на взаимопонимание и семейное согласие, благодарность за высказываемую вслух поддержку и за утешающие взгляды и жесты улетучились вместе с тем шипящим «нет!», слетевшим с губ дражайшей супруги в зале суда. И как Ватсон после ни пытался убедить себя в том, что ему послышались стальные нотки резкого протеста и раздражение в обычно нежном голоске Мэри, он ничего не мог с собой поделать — все её трогательные слова сочувствия, произнесённые за последние дни, затянулись поволокой фальши и неприятия.
Король покосился на бледное красивое лицо жены, тоже явно погружённой в свои невеселые думы. Испытывал ли он любовь к этой женщине хоть когда-нибудь? Наверное, да. Ну, или считал, что да. До того, как между ними встало её предательство и его чувство вины. До того момента, когда славная и умненькая девушка Мэри из прекрасной родовитой семьи вдруг на глазах превратилась в хладнокровную интриганку, способную подкупать слуг в личных целях и лгать не краснея. До того, как искреннее желание обратилось сначала в пыль, а после в необходимость и суровую обязанность. До того, как он понял, как на самом деле выглядит любовь.