— Ты злишься потому, что я прав, — с тем же непоколебимым упрямством возразил английский принц. — В тебе живёт зверь, Джон, хищный и опасный, способный покуситься даже на того, кого ты любишь. Я видел его, помнишь? Он был в твоих глазах, когда ты впервые приревновал меня к Магнуссену и едва сдержался, чтобы не… И позже, после того, как на нас напал Джеймс со своей шайкой…
Сердце Ватсона больно впечаталось в рёбра: разумеется, разве такое возможно забыть? Отравленный парализующим ядом обнажённый застывший ангел, невыразимо притягательный в своей беспомощности — и одуряющая жажда немедленного обладания, пусть даже насилия, которую удалось погасить лишь значительным усилием воли, порождённая, да — отчасти ревностью, но, вместе с тем — тут чёртов гений тоже прав! — и ещё чем-то, живущим глубоко в душе, в его мужской необузданной натуре, памятью предков, некогда не ограниченных ничем, кроме жёстких принципов выживания клана, свободно скачущих на выносливых лошадях по вересковым пустошам навстречу хлещущему в лицо ветру.
А Преданный меж тем продолжал, беспощадной откровенностью, точно скальпелем, взрезая пласты монаршего сознания:
— Я видел это даже там, на стене башни, перед заведомо проигрышным боем, когда ты приводил меня в чувство, сам едва не срываясь за грань…
— Шерлок, дьявол бы тебя побрал! Не смей валить всё в одну кучу! — зло зашипел Джон, вновь непроизвольно сжимая кулаки и подаваясь вперёд, при этом понимая, что тем самым озвучивает собственное согласие со словами друга и возлюбленного, но продолжая стоять на своём: — Я умею обуздать свои порывы!
Преданный замер, переводя дыхание и настороженно щурясь, но тут же вновь заговорил, придавая голосу уговаривающую мягкость:
— Да, до сих пор тебе удавалось совладать с ними, держать под контролем, но если эту скрытую часть твоей сущности не признавать, она не исчезнет, а наоборот — будет становиться всё сильнее, опаснее и коварнее, и однажды нападёт, когда ты совсем не будешь к этому готов. Уверен, что сможешь остановить её снова? Не боишься за тех, кому в тот момент не посчастливится оказаться рядом с тобой? — Вопрос повис в сгустившемся воздухе, так и оставшись без ответа. — Я предлагаю тебе приручить зверя, подкармливая его приемлемым и безопасным способом.
— Тобой? — сердито осклабился Джон, с отчаянием убеждаясь, что предложение Шерлока хотя и кажется неприемлемым и возмутительным, вместе с тем, отзывается горячим желанием в каждой клеточке дрожащего, словно в лихорадке, тела. На лице Преданного проступило самоуверенное: «Почему бы и нет?», но в тоне звучала прежняя рассудительность:
— Я выносливее любого обычного человека, и к тому же… — Холмс непривычно запнулся.
— К тому же имеешь подобный опыт общения, ты хотел сказать? — с горечью договорил за него Джон, без труда угадывая недосказанное. — Но князю Магнуссену, как видно, подобные подкармливания не помогли. — Кривая усмешка лучше всяких слов выразила сомнения и страхи Шотландца, с отвращением к самому себе припомнившего, кроме названного Преданным, ещё и кошмарные сны, терзавшие его во время исчезновения Шерлока, грязно, больно, но успешно соблазнявшие плоть жестоким насилием над любимым и оставшиеся, к счастью, позорным достоянием лишь его памяти. — А если, заигрывая со своей тёмной стороной, я превращусь в подобие Чарльза? — бросил он с вызовом и тут же осёкся, испугавшись, как бы Его Высочество не пронзил сию унизительную тайну.
Шерлок несколько секунд вглядывался в побледневшее лицо короля, словно оценивая степень вероятности монарших опасений.
— Не превратишься, — с уверенностью заявил он, тряхнув кудрями. — Князь не просто подкармливал свою тёмную сущность, он сам был тьмой — жестокой и кровожадной. Ты не такой и никогда таким не станешь. Особенно, если разберёшься со своей тенью. Я тебе доверяю.
И без того немногочисленное облачение принца подтверждением сказанного было незамедлительно сброшено на пол, после чего окончательно очумевший Шотландец смог лишь безмолвно наблюдать, как его своевольный любовник растянулся на ложе, посылая насупившемуся Величеству призывный и ободряющий взгляд.
— Не бойся, Джон. Я буду с тобой.
— Вот этого-то я как раз и боюсь, — угрюмо проворчал Ватсон, вместе с непокидающим его запалом раздражённого негодования чувствуя, что больше не в силах сопротивляться тёмной вязкой волне, заполняющей внутренности испепеляющим, но таким пьянящим обещанием наконец утолённой жажды.
— Ладно, пусть будет по-твоему, — прошептал он деревенеющими губами и, стараясь не встречаться глазами со своей добровольной жертвой, взялся за злополучные ремни.
Сперва пальцы безбожно дрожали, то и дело роняя грубо выделанную телячью кожу с бронзовыми кольцами застёжек, но Джон, дурея от смеси ярости, вожделения и стыда, сжал зубы, волевым усилием приказывая рукам успокоится, и сам удивился, когда это действительно помогло — всего через пару минут запястья и щиколотки его взбалмошного Ангела оказались надёжно зафиксированными, а бешеные пульсы в готовой вот-вот взорваться джоновой голове начали выбивать какой-то совершенно адский ритм.
Справившись с ремнями, Шотландец принялся за собственную одежду, в нервном нетерпении обрывая неподатливые пуговицы и петли, исподлобья бросая на своего безропотного пленника пугливо-жадные взгляды. «Что ж, Шерлок. Ты сам этого хотел,» — прорвалась сквозь пульсы отчаянная мысль, растворяясь в чёрном водовороте неконтролируемой похоти. Голодный зверь, похожий на льва с лохматой спутанной гривой, выбравшись из клетки, запертой добросердечием и здравомыслием шотландского государя, оскалил пасть, облизывая острые, словно наконечники копий, клыки. Перед глазами Ватсона заклубилось белёсое марево, не размывая, а наоборот — делая резче и чётче облик распятого на ложе мужчины, каждой чертой, каждым изгибом пленяющего и без того обезумевший рассудок. Остатки опасений и контроля испарялись, оставляя лишь чистое желание обладания и безоговорочной свободы, и Джон отступил, позволяя дикой сущности внутри себя занять место человека. Издав короткий рык, он отбросил растерзанную одежду и перевёл плотоядный взор на подготовленные Холмсом приспособления. Протянутая рука лишь на миг зависла над разложенной на столе необычной утварью, почти без колебаний выбирая конкурный стек — средней длины, с узким жёстким шлепком. Вооружившись сим инструментом, Ватсон медленно провёл от ключицы до бедра распростёртого перед ним любовника — тёмная полоска наконечника будоражаще выделялась на фоне сливочной, чуть тронутой загаром кожи — и замер, наслаждаясь вырванным сквозь приоткрытые пухлые уста легчайшим вздохом.
Где-то за височной костью, прикрытой светлыми взмокшими волосами, тонко лопнула натянутая струна. Хлыст с шорохом, больше похожим на жалобный шёпот, упал на ковёр, оброненный разочарованной монаршей рукой: ей явно хотелось большего, она жаждала прикосновений, ощущения шелковистой гладкости и упругости, а не ребристой поверхности оплетённой рукояти. Властные ладони заняли место так и не применённого стека, скользнули, оглаживая, по равномерно, но глубоко вздымающейся груди жертвы, чувствуя сквозь расслабленную плоть ускоряющийся ритм доверившегося им сердца. Львиноподобное нечто с любопытством уставилось на Шерлока глазами Джона, вновь облизывая клыки, но в этой заинтересованности Ватсон не уловил стремления напасть или растерзать. Скорее наоборот: его внутреннему хищнику внезапно с непреодолимой силой захотелось провести языком по стройной шее, по красивым губам, по высокой скуле, о которую можно было запросто порезаться, но это ничего, зверю не привыкать к вкусу крови, и лучше уж своя, а не его… Захотелось потереться, ткнуться носом в ладонь, прижаться лохматым боком, мурлыкая от удовольствия почувствовать, как холку треплют длинные сильные пальцы. Лечь у ног преданным сторожем, готовым перегрызть горло любому, кто посмеет покуситься на безупречность этого совершенного тела или на безмятежность неугомонной и щедрой души.
Будто со стороны наблюдая за происходящими удивительными метаморфозами, Джон не мог отделаться от не лишённого капли разочарования изумления. Неужели это и есть его другая сторона, его страшная Тень? Выпущенный на свет божий, лишённый покрова темноты, наделяющей всё, попавшее в её владения, устрашающими очертаниями, коварный и кровожадный монстр превратился в существо, грозное разве что для врагов, но рядом с королевским избранником ставшее ручным и абсолютно безопасным. И этого он так долго боялся, загоняя в самый дальний закуток своей души?